— Гадина, — выдохнула Алина уже почти без силы.
Алексей медленно поднял на нее взгляд. В его глазах стояла такая боль, что у Алины невольно кольнуло в груди.
— Как она вообще смогла? — едва слышно произнес он. — За что? Ведь она ему бабушка…
— Бабушка? — Алина горько усмехнулась. — Бабушки вяжут носки, пекут пироги и радуются внукам. А не приводят священника, чтобы тот отрекался от ребенка. Для нее мы всегда были чужими, Алексей. Просто сегодня это стало очевидно всем.
После этих слов они надолго замолчали. В квартире повисла тяжелая, почти звенящая тишина. Только настенные часы равномерно отсчитывали секунды, да из детской доносилось тихое сонное сопение Матвея.
Прошел месяц.
Надежда Сергеевна не объявлялась. Ни звонка, ни сообщения, ни попытки объясниться. Алексей тоже не решался набрать ее номер. Он стал молчаливым, чаще задерживался на работе, уходил в себя. Но Алина замечала: порой он долго сидел с телефоном в руке и смотрел на экран, будто ждал, что мать все-таки напишет первой.
Однажды вечером он не выдержал. Набрал номер.
Алина не подслушивала специально, но из соседней комнаты услышала его низкий, надломленный голос:
— Мам… зачем ты так? Алло? Мама?
Ответа не последовало. Звонок был сброшен.
Когда Алина вошла на кухню, Алексей сидел неподвижно, уставившись в одну точку перед собой.
— Она сказала, что мы для нее умерли, — тихо произнес он, даже не повернув головы. — И чтобы я больше не звонил.
Алина подошла ближе и обняла его за плечи. Сначала он будто окаменел, потом вдруг дрогнул всем телом и заплакал — тяжело, по-мужски, уткнувшись лицом ей в плечо, словно маленький мальчик, которого предали самые родные.
С тех пор они старались жить дальше.
Когда Алина немного пришла в себя после всего пережитого — после криков, позора в храме, жестокости священника и свекрови, — она нашла в интернете другую церковь. Небольшую, далеко от их района.
Священник там оказался совсем другим человеком. Он спокойно выслушал их сбивчивую историю, тяжело вздохнул и сказал:
— Ребенок — это всегда Божий дар. Неважно, каким путем он пришел в семью. Конечно, приходите.
Матвея крестили без шума, в будний день, в маленькой деревянной церквушке, где пахло нагретыми солнцем досками, воском и чем-то удивительно мирным.
Рядом стояли крестные — Дарья и Иван. Алексей держал свечу и впервые за долгое время улыбался не через силу, а по-настоящему.
Алина смотрела, как батюшка бережно погружает Матвея в купель, и чувствовала, как изнутри уходит тяжелый камень. Та вина, что мучила ее после той истерики в храме, наконец отпустила. Она защищала своего сына. Да, возможно, сделала это грубо, некрасиво, отчаянно. Но у материнского сердца нет инструкций и правил, когда ребенку угрожают.
Когда они вышли из церкви, Алина вдруг вспомнила слова того первого священника: «Против воли Бога».
Какая нелепость.
Разве Божья воля может быть в ненависти? Разве она в том, чтобы отнимать у матери сына, а у ребенка — право быть любимым? Разве она в жестоких словах и проклятиях?
Нет. Божья воля была здесь — в тихом солнечном дне, в мокрых мягких волосах Матвея, в счастливом взгляде Алексея, который прижимал сына к себе так осторожно, будто держал самое драгоценное на свете.
А то, что произошло тогда, в том храме, было не верой и не правдой. Это была обычная человеческая злоба. Чья угодно — только не Божья.
С Надеждой Сергеевной они больше не виделись и не разговаривали. Иногда Алексей смотрел на подрастающего Матвея, который уже пытался ходить, цепляясь маленькими руками за край дивана, тяжело вздыхал, но ничего не говорил.
