Второй: я прямо отсюда еду в полицию и пишу заявление — о незаконном проникновении и о подделке бумаг. Решай сам.
На том конце провода повисла такая тишина, что Марина услышала собственное дыхание. Потом Сергей заговорил глухо, будто слова давались ему с трудом:
— Я уже выезжаю. Только не натвори глупостей.
До дачи он добрался примерно через два часа. Подкатил на своей серой «Тойоте», вышел из машины помятый, небритый, с усталым лицом и темными тенями под глазами.
Сначала он перевел взгляд на мать. Ирина Сергеевна сидела на ступеньках крыльца, ладони сложены на коленях, вид у нее был растерянный и виноватый, словно у школьницы, которую застали за проделкой. Потом Сергей посмотрел на жену. Марина стояла возле калитки, плотно скрестив руки на груди. За забором курил дядя Борис, всем своим видом показывая, что в семейные разборки он вмешиваться не намерен.
— Так, — Сергей выдохнул и попытался придать голосу уверенность. — Давайте без истерик. Все немного перегнули. Марина, с полицией ты слишком резко. Мам, а ты слишком далеко зашла со своей инициативой. Нужно спокойно договориться.
— Договориться? — Марина чуть приподняла брови. — Пожалуйста. Условия простые. Ирина Сергеевна сегодня же возвращает дяде Борису всю сумму. До копейки. Сделка отменяется. Ключи от моей дачи возвращаются мне. Всё, что сюда привезли без моего разрешения, убирается с участка в течение суток. И впредь ни одно решение, касающееся моей собственности, не принимается без моего письменного согласия.
— А кто за домом смотреть будет? — тут же вспыхнула свекровь. — Он же без присмотра развалится!
— За домом будет смотреть человек, которого выберу я, — жестко ответила Марина. — Оплачивать его тоже буду я. И без вашего участия.
Сергей устало провел ладонью по лицу, потер переносицу и опустил плечи.
— Хорошо, — произнес он наконец. — Мам, отдай ключи. И деньги тоже. Пожалуйста. Договорились?
Ирина Сергеевна некоторое время сидела неподвижно, словно надеялась, что кто-нибудь передумает. Потом медленно поднялась, достала из сумки кошелек, вынула десять тысяч и молча протянула сыну.
Сергей вышел за калитку и передал деньги дяде Борису. Тот заметно выдохнул, кивнул, не скрывая облегчения, забрал мангал и свои ящики. Через двадцать минут подъехала «Газель», вещи погрузили в кузов, и дядя Борис уехал, даже не попрощавшись.
Во дворе остались только трое. Ирина Сергеевна вдруг всхлипнула, прижала к глазам платок и, не поднимая головы, спросила:
— Ты теперь меня ненавидишь, да?
Марина долго смотрела на нее. В этом взгляде не было ни злорадства, ни крика — только тяжелая усталость.
— Нет, — сказала она тихо. — Я вас не ненавижу. Я в вас разочаровалась. А это, поверьте, намного хуже.
После этих слов она развернулась и вошла в дом. Нужно было проверить, что осталось на месте. На старой бабушкиной полке керамическая посуда стояла так же, как прежде. Салфетки были аккуратно сложены стопкой. Урна с прахом собаки осталась нетронутой, только покрылась тонким слоем пыли.
Марина опустилась на диван, обхватила себя руками и впервые за весь день расплакалась. Не от жалости к себе и даже не от обиды. Просто силы закончились. Оказалось, что иногда приходится защищать родных людей не от чужих, а от их собственных решений, самоуверенности и привычки распоряжаться чужой жизнью.
За окном доносились приглушенные голоса: Сергей и его мать о чем-то спорили у калитки. Марина отключила уведомления на телефоне, подошла к окну и посмотрела во двор.
Газон был вытоптан. В траве валялись бутылки и окурки. Яблоня, посаженная бабушкой в год рождения Марины, стояла с ободранной корой и сломанной веткой.
— Ничего, — едва слышно сказала Марина самой себе. — Приведем в порядок. Всё восстановим.
Она достала блокнот и начала записывать по пунктам: заменить замок, заказать вывоз мусора, проверить крышу, найти мастера, весной обрезать яблоню. Последним пунктом она вывела: серьезно поговорить с Сергеем о том, что его мать больше никогда не получит доступ ни к их ключам, ни к документам, ни к вещам.
Когда Марина снова вышла во двор, Ирины Сергеевны там уже не было. Сергей стоял у калитки и вертел в пальцах незажженную сигарету.
— Она уехала? — спросила Марина.
— Да. Я проводил ее до машины, — он не поднимал глаз. — Марин, прости. Я правда думал, что ты не станешь возражать.
— Нет, Сергей. Ты не думал, — спокойно ответила она. — Ты просто не захотел спорить с мамой. Это не одно и то же.
Он ничего не сказал. И это молчание оказалось честнее любых оправданий. Марина закрыла калитку на новый замок и убрала ключ в карман джинсов.
Обратно они ехали в полной тишине. Но Марина уже понимала: эта история не закончилась. Она только началась.
Началась та самая внутренняя перестройка отношений, о которой она раньше лишь смутно догадывалась. Дача стала первым рубежом — самым болезненным, но необходимым. Его Марина отстояла. Теперь ей предстояло отстоять всё остальное.