Егор тогда только задремал после ночного кормления. Дмитрий открыл им дверь, и уже через минуту в доме стало тесно от постороннего гомона, детского топота, чужих вопросов и требований. Анастасия почти два часа просидела в спальне с младенцем, прикрыв дверь, пока из коридора не донёсся голос Дмитрия:
— Ну тише, мама устала.
Не «Анастасия устала». Именно мама. Словно у неё не было собственного имени, усталости, границ. Будто она была не человеком, а частью домашнего устройства — чем-то вроде стула, пледа или чайника.
Потом всплыл февральский случай с Мариной. Та набрала Дмитрия около половины двенадцатого ночи. И вовсе не из-за Максима или Полины — у неё заклинило замок на входной двери. Дмитрий поднялся, вышел в коридор и почти полчаса говорил приглушённым голосом, объясняя, что нажать, куда повернуть ключ и кого вызвать. Когда вернулся, просто лёг рядом и бросил:
— Спи.
Как будто Анастасия до этого и не просыпалась. Как будто её ночи ничего не стоили.
На пятый день ей позвонила свекровь.
Лидия Павловна говорила тем особенным тоном, в котором забота звучит как приговор, а сочувствие — как приказ.
— Настенька, как вы там? Егор не заболел?
— Нет, всё хорошо. Спасибо.
— Ну зачем ты так, а? Дмитрий места себе не находит. Он ведь хороший отец. Он любит всех детей одинаково, ты же сама это понимаешь.
— Понимаю, — тихо ответила Анастасия. — Поэтому и хочу, чтобы иногда он любил их не всех сразу, а каждого отдельно. В один день — нашего сына. В другой — Максима и Полину.
— Ты поступаешь эгоистично, Анастасия. Прости, но иначе я сказать не могу.
Спорить она не стала. Просто наконец произнесла то, что давно лежало внутри тяжёлым комом. Без злости. Даже без обиды. Только с той усталостью, которая стала такой привычной, что почти перестала ощущаться.
— Лидия Павловна, Марина звонит Дмитрию поздними вечерами не потому, что что-то случилось с детьми. У неё то кран течёт, то техника не включается, то дверь не открывается. И он каждый раз встаёт и уходит в коридор, потому что там удобнее разговаривать. А я лежу и слушаю, как он объясняет ей, где перекрыть воду или что делать с замком. Вы правда считаете, что это нормально?
На другом конце повисло молчание.
— Марина одна с детьми, — наконец сказала свекровь. — Ей трудно, она теряется.
— Марина водит машину, управляет отделом из восьми сотрудников и каждое лето отправляет Максима с Полиной к вам на три месяца, пока сама ездит по конференциям. Она не беспомощная. Она просто привыкла, что Дмитрий всегда на связи. А он позволил ей к этому привыкнуть ещё задолго до нашего знакомства.
Пауза стала длиннее и холоднее.
— Ты сейчас за всю семью принимаешь решение, Анастасия. Смотри, как бы потом одной не пожалеть.
— Если пожалею, сама с этим разберусь, — ровно сказала она. — Но решать за меня вы точно не будете.
Она осторожно положила телефон на стол, словно боялась разбудить тишину, и пошла в спальню проверить Егора.
Он спал. Лежал на спине, раскинув маленькие руки, и дышал так ровно, что у Анастасии защемило в груди. Не от боли — от внезапной, почти режущей ясности. Вот что имело значение. Вот кто был главным сейчас.
Со всем остальным можно было разобраться позже.
