— Одна, после того как отец ушёл. Я на тебе всю жизнь положила, всё, что было, тебе отдавала. А теперь ты приходишь сюда и заявляешь, что я виновата. В моей квартире. В мой праздник.
— Мам, я не называю тебя плохой, — устало сказал Дмитрий. — Я говорю о другом: ты сделала Марине больно. Она восемь лет молчала, сглатывала, старалась не раздувать ссор. А ты будто этого вообще не видела.
— Сглатывала? — Галина Сергеевна коротко, зло усмехнулась. — Ты бы слышал, как она «сглатывает». В прошлом году заявила мне, что у меня дома старостью пахнет. Думаешь, такое забывается?
Я растерялась. Такого я не помнила. Про запах я точно не говорила. Возможно, сказала когда-то, что в комнате душно и стоило бы открыть форточку, но совсем не в том смысле. Только доказывать это сейчас было всё равно что бросать слова в стену.
— Я этого не говорила, — тихо произнесла я.
— А кто тогда сказал? Соседи?
— Галина Сергеевна, вы сейчас приписываете мне то, чего не было, чтобы не признавать очевидного.
— Ничего я тебе не приписываю, — резко отозвалась она. — Ты с самого начала смотрела на меня так, будто я ниже тебя. Думаешь, я слепая? Ты вся такая грамотная, в кадрах работаешь, бумажки перебираешь, слова правильные знаешь. А я всю жизнь в цеху отстояла, на заводе. Конечно, куда мне до тебя. Ты мне это с первого дня дала почувствовать.
Дмитрий молча снял с кресла свою куртку.
— Мы поедем, — сказал он. — Мам, я потом заеду. Нам надо будет спокойно поговорить.
— Поговорить, — повторила Галина Сергеевна и наконец повернулась к нам. Слёз на её лице не было, но губы мелко подрагивали. — Ну иди. Идите оба. Только запомни: я никого возле себя силой не держу. Ни тебя, ни её. И подарки ваши мне не нужны. Ни эта мультиварка, ни букеты. Вообще ничего не надо.
Мы вышли в прихожую. Я сунула ноги в туфли, Дмитрий набросил куртку на плечи. Галина Сергеевна стояла на пороге комнаты и молча следила, как мы собираемся. Уже когда дверь была приоткрыта, она вдруг позвала:
— Димочка.
Он остановился и оглянулся.
— Что, мам?
— Позвони потом. Скажи, что добрались.
— Позвоню.
Дверь за нами щёлкнула. На лестничной площадке было почти темно: лампочка перегорела ещё месяц назад, и никто так и не вкрутил новую. Мы спускались без слов. Во дворе Дмитрий подошёл к машине, положил руку на ручку двери, но открывать не стал.
— Почему ты раньше мне не рассказывала? — спросил он, глядя куда-то мимо меня.
— И что бы изменилось?
— Я поговорил бы с ней.
— Ты бы не поверил. Ты ведь всегда выбираешь её сторону.
— Это неправда. Не всегда.
— Всегда, Дмитрий. Когда она в прошлом году отчитывала меня за борщ, ты сидел и молчал. Когда говорила, что у меня всё сделано не так, как положено, ты тоже промолчал. Ты вообще молчишь каждый раз. Потому что тебе удобнее, чтобы терпела я, чем чтобы ты спорил с матерью.
Он всё-таки открыл дверцу и сел за руль. Я устроилась рядом. Дмитрий завёл двигатель, включил обогрев на максимум. В салоне было промозгло, печка ещё не успела разогнаться.
— Я не понимал, что всё зашло так далеко, — сказал он, не отрывая взгляда от лобового стекла. — Мне казалось, вы просто не сблизились. Ну бывает же. Она мать, у неё характер такой. Я думал, ты уже как-то привыкла.
— Привыкла, — я невесело усмехнулась. — Привыкнуть к тому, что тебя не замечают, можно. Но это не значит, что ты с этим согласилась.
— Тогда, может, надо было сказать сразу? В самом начале, ещё в первый год?
— Я говорила. А ты ответил: «Не накручивай, она со всеми такая». После этого я и перестала.
Дмитрий надолго замолчал. Машина уже вырулила на главную дорогу, фары скользили по мокрому асфальту, и только тогда он снова заговорил:
— Я с ней поговорю. Не между делом, а нормально. Скажу прямо, что она была неправа.
— И что изменится?
— Не знаю, — признался он. — Но я обязан это сделать.
Он довёз меня до дома, а сам заявил, что заедет в гараж: якобы нужно посмотреть машину. Я прекрасно понимала, что никакую машину он смотреть не собирается. Может, вернётся к матери. А может, будет просто кататься по улицам и пытаться понять, как теперь со всем этим жить. Останавливать его я не стала.
Дома я сняла пальто, налила в стакан воды, но так и не сделала ни глотка. Села на кухне и просидела неподвижно, наверное, минут двадцать. Внутри было странно пусто. Почему-то перед глазами всё время стоял тот букет в мусорном ведре: жёлтые хризантемы, плотные, свежие, с тугими лепестками. Если бы она поставила их в вазу, они простояли бы ещё неделю. Но она даже не дала им шанса.
Вечером Дмитрий вернулся. Он снял обувь, прошёл в комнату и опустился на диван прямо в куртке. Я вышла следом и остановилась у двери.
— Ну? — спросила я. — Поговорили?
— Поговорили.
— И что?
— Она плакала, — сказал он глухо. — Говорит, что ты её никогда не уважала. Что всё время держалась так, будто она для тебя чужая. И что она старалась, а ты этого в упор не видела.
