Сумку я опустила рядом со стулом, всё ещё не решаясь садиться.
— Садись уже, — сухо произнесла Галина Сергеевна. — Чего застыла? Салат будешь?
Я молча села. В комнате будто сразу стало теснее и тише. Галина Сергеевна взяла ложку, положила салат сначала себе, затем Дмитрию, потом мне. Ни слова. Дмитрий поднял вилку, повертел её в пальцах, но к еде так и не притронулся.
— Мам, — осторожно начал он, — ну ты правда из-за этого расстроилась? Цветы — это ведь тоже знак внимания.
— Знак внимания? — она отложила вилку так резко, что та звякнула о тарелку. — Я тебе, Димочка, объясню, что такое внимание. Это когда человек запоминает, о чём его просили. Я ведь ясно сказала: мне нужна мультиварка. Старая сломалась. Мне не три стебля нужны, которые завтра завянут, а вещь, в которой можно суп сварить. Я Марине говорила. Она прекрасно всё слышала.
— Слышала, — ответила я.
— И что же?
— И решила, что на этот раз будет букет.
Галина Сергеевна откинулась на спинку стула и перевела взгляд на сына. Она явно ждала, что он тут же возмутится вместе с ней, поддержит её, скажет мне что-нибудь резкое.
— Ты слышишь, каким тоном она со мной разговаривает?
Дмитрий смотрел на меня внимательно. Не сердито, не растерянно, а так, будто впервые пытался разобраться, что на самом деле происходит.
— Марин, — тихо сказал он, — объясни мне. Что всё это значит?
И я начала объяснять. Не сразу: слова застревали в горле, будто их приходилось проталкивать силой. Но всё же я произнесла то, что носила в себе слишком долго.
— Восемь лет я поздравляю твою маму со всеми праздниками. С Восьмым марта, с Новым годом, с днём рождения. Покупаю подарки, звоню, спрашиваю о здоровье, стараюсь быть вежливой. А она меня не поздравила ни разу. Ни одного.
Дмитрий повернулся к матери.
— Мам, это правда?
— Да что вы такое несёте, — Галина Сергеевна раздражённо махнула рукой. — Поздравляла я её. Просто она не помнит.
— Помню, — сказала я. — Очень хорошо помню. В прошлом году, когда мне исполнилось пятьдесят, вы позвонили Дмитрию и сказали: «Передай Марине поздравления». Я стояла рядом и всё слышала. Дмитрий тогда сказал: «Мам, она здесь, хочешь поговорить?» А вы ответили: «Да нет, зачем время тратить. Передай — и хватит».
— Ничего подобного не было, — отрезала Галина Сергеевна. — Ты придумываешь.
— Не придумываю. Я помню каждый год. На мой юбилей вы передали мне набор полотенец. Я потом долго не могла ими пользоваться — они были такие грубые, будто пролежали в шкафу лет десять.
— Марина, — Дмитрий повысил голос. — Хватит. Не надо так.
— А как надо? — меня уже несло, и я понимала это, но остановиться не получалось. — Как, Дмитрий? Я должна была снова купить мультиварку, прийти, улыбаться, делать вид, что всё нормально, а потом выслушивать, что я недостаточно постаралась? Я восемь лет молчала. Думала: если буду внимательной, если буду всё делать правильно, она когда-нибудь примет меня. Но ничего не изменилось. Для неё я всё равно никто.
Галина Сергеевна резко поднялась. Не сказав ни слова, подошла к подоконнику, взяла хризантемы и бросила их в мусорное ведро у стены. Букет в упаковке глухо упал на смятую бумагу.
— Не нужен мне такой подарок, — произнесла она ледяным голосом. — Димочка, проводи свою жену. Я устала.
Дмитрий остался сидеть. Я заметила, как у него дёрнулась щека — так бывало, когда он изо всех сил сдерживал себя. Он посмотрел сначала на мать, потом на меня.
— Мам, ты сейчас неправа, — сказал он негромко.
— Что?
— Я говорю, ты неправа. Ну правда, как ребёнок. Марина принесла тебе цветы, а ты выбросила их в ведро. Зачем?
— Потому что она хотела меня унизить! — голос Галины Сергеевны сорвался. — Ты ничего не понимаешь. Она нарочно это сделала. Она знала, что я жду нормальный подарок. Знала, что я потом всем буду рассказывать, что мне подарили. И что я теперь скажу? Что мне принесли какие-то ветки?
— А что ты говорила, когда Марина покупала тебе именно то, что ты просила? — Дмитрий поднялся из-за стола. — Ты хоть однажды нормально поблагодарила её? Хоть раз поздравила её сама, по-человечески?
Галина Сергеевна не ответила. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то на улицу. Я видела только её профиль, напряжённый и упрямый. И вдруг мне стало её жаль. Но жалость эта была горькой, почти болезненной, потому что я уже знала: сейчас она скажет что-то такое, от чего снова захочется отступить на шаг.
— Я тебя растила, — произнесла она, не оборачиваясь.
