Аккуратно выстроил их у стены носками вперёд и, не поднимая глаз, будто обращаясь к вешалке, тихо спросил:
— Мам… а я могу стать Кузнецовым?
Елена так и застыла с пакетом в руках. Внутри лежали яйца, и первым, совершенно нелепым, что мелькнуло у неё в голове, было: только бы не уронить.
— Ты про фамилию? — осторожно уточнила она.
— Угу. Чтобы как у вас. — Он торопливо выговорил остальное, словно боялся, что сейчас передумает и замолчит: — Просто меня везде спрашивают. В школе, в поликлинике, в лагере. Каждый раз приходится объяснять. Тебя сначала мамой называют, а потом сразу: «А кем вы ему приходитесь?» Я устал от этого.
— Артём…
— Если так нельзя, ничего. Я просто спросил.
Елена медленно опустила пакет прямо на пол в прихожей, потом села на маленькую банкетку, чтобы смотреть ему не сверху вниз, а почти наравне.
— Можно, — сказала она. — Только это делается не простой сменой фамилии. Для этого нужно усыновление.
— А это что значит?
— Суд. Документы. Время. И потом уже окончательно. Без опеки, без проверок, без отчётов. Ты становишься нашим сыном не только дома, а вообще — по всем бумагам.
Он молча обдумывал это несколько секунд.
— А деньги? — вдруг спросил Артём.
— Какие деньги?
— Ну… которые вам за меня дают. Тётя Наталья говорила. Если меня усыновят, их ведь больше не будут платить?
Елена положила ладони ему на плечи и удержала крепко, чтобы он не отвернулся и не спрятался.
— Послушай меня внимательно. Я скажу один раз. Да, выплаты опекуну после усыновления прекращаются. И статус тоже снимается: не будет ни пособий, ни государственной очереди на жильё. Но твоя комната остаётся за тобой. Мы дважды уточняли это в службе по делам детей, во второй раз даже письменно. Ты там зарегистрирован, и усыновление этого не отменяет.
— Тогда зачем? — еле слышно спросил он.
— Потому что ты сам спросил про фамилию.
Артём кивнул. А потом неожиданно прижался лбом к её плечу — совсем на мгновение, резко, будто случайно. И тут же отступил, словно испугался собственной смелости.
— Я пойду тетради подпишу.
— Иди.
Поздно вечером Елена пересказала всё Дмитрию. Он слушал молча, ни разу не перебил, только сидел за столом, сцепив пальцы.
— Будем считать? — спросила она наконец.
— Что именно?
— Семь тысяч двести гривен в месяц. У нас рассрочка. Полине с квартирой помогаем. У тебя машина разваливается на ходу.
Дмитрий поднялся, прошёлся по кухне, открыл холодильник, посмотрел внутрь и тут же закрыл, ничего не взяв.
— Лен.
— Что?
— Я четыре года слышу, как моя сестра при ребёнке интересуется, сколько нам за него платят. И четыре года молчу, потому что все делают вид: «она же не со зла». — Он провёл ладонью по лицу. — Я больше не хочу ничего высчитывать. Я хочу, чтобы сам этот вопрос стал невозможным. Для Натальи. Для регистратуры. Для школы. Для кого угодно.
— Значит, придётся тянуть без выплат.
— Значит, вытянем. В сервисе по субботам всегда не хватает рук.
Елена посмотрела на него и вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Не из-за него. Из-за этих четырёх лет, за которые такие простые слова можно было сказать уже сотню раз.
— Дмитрий… ты ведь знаешь, что он всё ещё называет тебя дядей?
— Знаю, — спокойно ответил он. — Я не слепой, Лен. Просто трусил.
Заявление и документы они отнесли двадцать пятого августа. Снова папка, снова справки, медицинские заключения, обследование квартиры, очередной акт условий проживания. Пришла новая сотрудница — моложе прежней, с планшетом в руках — и по списку уточняла, есть ли у ребёнка отдельный уголок для занятий.
— Есть, — ответила Елена. — Уже четыре года как есть.
Родственникам они ничего не рассказывали. Не из вредности и не назло — просто промолчали. Если честно, Елена боялась не скандала, а именно разговора. Она заранее слышала Натальин голос: «А если он потом на квартиру претендовать начнёт?» И заранее понимала, что спокойно на это не ответит.
В сентябре всё равно узнали. Кто-то из соседок заметил их возле службы по делам детей, потом рассказал кому-то ещё.
Наталья позвонила вечером.
— Вы там что, совсем голову потеряли?
— И тебе здравствуй.
— Лен, я серьёзно! Вам же платили. Ты сама называла сумму. И вы просто отказываетесь? Ради чего?
— Мы ни от чего не отказываемся. При усыновлении эти выплаты просто прекращаются.
— Да я понимаю, что прекращаются! Я спрашиваю — зачем вам это?
Елена стояла на балконе. Внизу, во дворе, Артём с двумя мальчишками гонял мяч и громко спорил про офсайд, хотя воротами служили два школьных рюкзака.
— Наташ. Ты четыре года думала, что мы держим его из-за денег.
— Я такого не говорила.
— Говорила. И не раз. При нём.
— Лен, ну…
— Деньги закончились. А он остался. — Елена помолчала, глядя вниз. — Всё, я поняла, что ты хотела сказать. Валерии привет. Я нашла ей нормальную коляску: б/у, но почти новая. Ссылку на объявление пришлю.
После паузы Наталья ответила уже совсем другим голосом:
— Пришли. Спасибо.
И первой отключилась.
Суд назначили на конец ноября. Заседание было закрытым: судья, прокурор, представитель службы, всё заняло минут двадцать. Судья — усталая женщина лет пятидесяти — спросила Артёма, согласен ли он, чтобы Елена Андреевна и Дмитрий Николаевич официально стали его мамой и папой.
— Они и так уже, — сказал Артём.
Судья посмотрела на него поверх очков и почему-то долго перелистывала бумаги, будто никак не могла найти нужную страницу.
Родню в суд не приглашали. Просто сообщили позже, в декабре, между прочим, когда Татьяна Сергеевна позвонила узнать рецепт печёночного торта.
— Значит, всё-таки усыновили?
— Да. Усыновили.
— Ну и… — свекровь немного помолчала. — Ну и хорошо. Фамилию хоть вашу дали?
— Нашу.
— Правильно. А то что это — Соколов какой-то.
Больше к этой теме не возвращались. Ни разу.
В том же декабре Валерия родила девочку. Назвали Викторией. Наталья теперь возилась с внучкой, гуляла с коляской во дворе и здоровалась первой. О выплатах она больше не спрашивала. О кресле тоже не вспоминала — Артём теперь забирался в него с ногами, читал там книжки, а иногда прямо там и засыпал.
Последний отчёт для опеки Елена сдала как положено — с чеками, выписками и всеми приложенными бумажками. А коробку из-под обуви, в которой четыре года хранились чеки и квитанции, выбросила уже в феврале. Она постояла возле мусорного ведра, держа её в руках. Всё-таки четыре года. Потом просто перевернула коробку и вытряхнула остатки бумаг.
— Мам, ты что там делаешь? — крикнул из коридора Артём.
Он стоял в шапке, сползшей на затылок, один шнурок был завязан, второй болтался.
— Мусор разбираю. Шнурок завяжи.
— Пап, а где мои перчатки?
— В рукаве, — отозвался из комнаты Дмитрий. — Ты их постоянно в рукав запихиваешь.
Елена стояла к ним спиной и очень сосредоточенно смотрела в окно. Там не происходило ничего особенного: двор, снег, припорошенная машина под подъездом. Просто ей нужно было несколько секунд, чтобы лицо снова стало обычным.
Хлопнула входная дверь. В квартире повисла тишина.
Елена закрыла ведро крышкой и пошла на кухню ставить чайник.