— Тебе не неприятно, что тебя всё время как будто контролируют? — наконец выговорила она.
— Контролируют не меня, — спокойно ответила Елена. — Контролируют другое: чтобы деньги, которые государство выделяет на ребёнка, действительно тратились на ребёнка. Это совсем не одно и то же.
Наталья какое-то время молчала, но любопытство всё-таки пересилило.
— И сколько там получается за месяц?
— На содержание — чуть больше четырёх тысяч гривен. Плюс вознаграждение по договору — ещё около трёх.
— Семь с чем-то, — машинально сложила Наталья и тут же смутилась, словно сама услышала, как это прозвучало. — Ну… жить можно.
— Можно, — кивнула Елена. — Только зимняя обувь для одиннадцатилетнего мальчишки стоит почти две тысячи гривен. И за зиму он её убивает полностью, потому что он мальчик. И это ещё без куртки.
— Так ведь тебе же на это и выделяют.
— Выделяют, — Елена сделала глоток чая. — Наташ, ты лучше сама сходи в службу по делам детей. Пусть они тебе объяснят именно по вашей ситуации. Я свою знаю, а у вас всё может быть иначе.
— В каком смысле иначе?
— В прямом. Сходи и выясни. Тут я тебе ничего советовать не стану.
Она сказала это без нажима, ровным голосом. И внутри у неё ничего не шевельнулось — ни злости, ни удовлетворения, ни желания поставить Наталью на место. Только усталость. Такая, как под конец месяца, когда закрываешь смену и уже понимаешь: как ни старались, план всё равно не вытянули.
Наталья ушла, оставив коробку с тортом. Этот торт потом ели ещё три дня.
Позвонила она в понедельник. Голос у неё был такой, будто её только что обманули на кассе и ещё сделали виноватой.
— Лен, ты знала?!
— Что именно?
— Что никакой опеки нам не оформят! Там сидит какая-то молоденькая специалистка и спокойно мне объясняет: если матери уже исполнилось шестнадцать, она сама осуществляет родительские права, и опекуна ребёнку при живой матери в таком случае не назначают! Валерии в феврале шестнадцать было! В феврале! Не доросла бы она ещё полгода — тогда хоть разговор какой-то мог быть!
Елена стояла в торговом зале между витриной с электрочайниками и стендом с пылесосами, прижав телефон плечом к уху.
— Не знала я, Наташ. Честно. Поэтому и сказала тебе: сходи, узнай на месте.
— Ты представляешь, что она мне выдала? Что пособие на ребёнка Валерия сама будет получать, как мать! Она! В шестнадцать лет! А мне тогда что, всё покупать за свои? Коляска, кроватка, эти подгузники — цены такие, будто они из золота!
— Ну вы же семья, — тихо сказала Елена. — Вместе справитесь.
На другом конце повисла пауза.
— Угу, — уже глуше произнесла Наталья. — Семья.
И снова замолчала.
— Лен… а ты вот эти четыре года… с отчётами, с чеками… ты ведь могла и не брать всё это на себя.
— Наташ, мне работать надо. Вечером перезвоню.
Она не перезвонила. И Наталья больше не набрала.
Спустя несколько дней Елена встретила Валерию возле подъезда. Девчонка стояла с пакетом из аптеки в руке, куртка распахнута настежь, хотя на улице жара стояла почти под тридцать.
— Тёть Лен.
— Что?
— Это правда, что бабушке отказали?
— Правда.
— И хорошо, — сказала Валерия. — Я бы всё равно ничего не подписала.
— Что именно ты бы не подписала?
— Да так. Ничего.
Она перехватила пакет поудобнее и пошла к лифту.
В субботу приехала Татьяна Сергеевна. С сумкой. И эта сумка Елене сразу не понравилась: не хозяйственная, не «забежала на час», а такая, с которой приезжают надолго, если не насовсем.
— Дмитрий, я подумала и решила, — заявила свекровь, едва разувшись. — Валерии рожать в декабре. У Натальи двушка, там Кирилл, там Алексей с вахты приезжает. Куда им ещё младенца приткнуть? А у вас трёхкомнатная. И я, между прочим, здесь зарегистрирована.
Дмитрий сидел на диване и вертел в руках пульт, словно пытался найти на нём нужную кнопку для этой ситуации.
— Мам…
— Пусть Валерия с ребёнком переедет сюда. В маленькую комнату. А мальчик ваш и в зале на диване поспит, что ему сделается. Он всё равно…
— Что именно «всё равно»? — ровно спросила Елена.
— Лен, не цепляйся ты к словам. Он же у вас не навсегда. Он государственный ребёнок. За ним жильё закреплено, ты сама говорила. Какая-то комната от матери. Вырастет — туда и уйдёт. А Валерии деваться некуда.
Елена опустилась на стул. Не потому, что ноги отказали, а потому что с восьми утра простояла на работе.
— Татьяна Сергеевна, за Артёмом действительно закреплено жильё. Муниципальная комната, где живёт его мать, лишённая прав. Он там зарегистрирован, и формально это единственное, что у него есть своего. Дай бог, чтобы ему никогда не пришлось туда возвращаться. Но по документам — да, это его.
— Ну вот!
— Только к вашей внучке это не имеет никакого отношения.
Свекровь сжала губы в тонкую линию.
— Я, между прочим, владею половиной этой квартиры.
— Владеете, — согласилась Елена. — И прописаны здесь. Только живёте у Натальи уже шесть лет.
— Вот и перепишу свою долю. На Наталью. Или сразу на Валерию с ребёночком. Тогда посмотрим, кто у вас в зале спать будет.
Дмитрий поднялся, подошёл к двери маленькой комнаты и распахнул её. Артёма дома не было — он ушёл на шахматы. На столе лежала тетрадь, у стены стоял синий рюкзак, собранный к школе за три недели до первого сентября, потому что Артём всегда готовил всё заранее.
— Это его комната, мам, — сказал Дмитрий. — Он живёт здесь четыре года. В первую ночь он до трёх часов не сомкнул глаз, потому что боялся: вдруг мы передумаем. Я тогда сидел на кухне и слушал, как он не спит.
— Дмитрий, ну что ты начинаешь…
— Долю переписывай на кого хочешь. Хоть завтра. Но сюда никто переезжать не будет.
Татьяна Сергеевна схватилась за ручку сумки.
— Значит, чужой мальчишка вам дороже родной внучки.
— Мам, — Дмитрий посмотрел на неё в упор. — А чей он, по-твоему?
— Чей-чей. Не наш.
— «Не наш» — это ты сейчас про себя сказала.
В тот же вечер свекровь уехала обратно к дочери. Там и осталась. Три недели не звонила, потом набрала Дмитрия, чтобы спросить про лекарство, и о ссоре не сказала ни слова, будто ничего не происходило. У них это было привычным способом жить: не мириться, не проговаривать, а просто продолжать с того места, где удобнее.
Восемнадцатого августа Елена повела Артёма в поликлинику: осмотр перед школой, справка для бассейна, всё как положено.
В регистратуре сидела женщина, говорившая громко, потому что через стекло, видимо, плохо слышала сама себя.
— Полис на кого оформлен?
— Соколов Артём.
— А вы ему кем приходитесь?
— Опекуном.
— Тогда постановление показывайте. Так… Кузнецова Елена Андреевна… а ребёнок Соколов. Мамочка, вы бы сразу предупреждали, я тут время теряю.
— Я сразу и сказала, — ответила Елена.
Артём молчал всю дорогу домой. Сначала две остановки на автобусе, потом ещё через двор. Елена не лезла с вопросами — за эти годы она научилась не трогать его в такие моменты.
Дома, едва войдя в прихожую, он молча снял кроссовки.