В таком случае она без особых проблем взыскала бы деньги через суд, потому что аванс — это всего лишь предварительная оплата, и при отмене предварительной договорённости его обязаны возвращать. Но вы захотели действовать сами, без советов и без мозгов. Вот теперь и оплачивайте эту самоуверенность из своих собственных кошельков.
Я больше не стала тратить на них ни сил, ни слов. Молча повернулась, вышла в коридор, сняла с антресолей большую спортивную сумку Андрея и с тяжёлым хлопком бросила её ему под ноги.
— Складывай вещи и убирайся. Сейчас же, — произнесла я ровно, глядя на мужа без малейшего сожаления. — Ты думал припугнуть меня разводом, будто это страшная кара. А для меня это, оказывается, самый желанный выход из клетки.
Андрей на мгновение растерялся. Видимо, он ждал слёз, просьб, уступок — чего угодно, только не этого спокойного приговора. Но, наткнувшись на мой ледяной взгляд, быстро понял: давить уже не на кого. Он принялся в ярости сгребать рубашки, джинсы и какие-то свои вещи, комкая их и запихивая в сумку, а сам не переставал шипеть:
— Ну и оставайся одна со своими деньгами! На шестом десятке ты никому не сдалась! Будешь сидеть в пустой квартире и выть от одиночества, вспоминая, как сама разрушила семью!
— Зато это будет моя квартира, мой счёт в банке и моя спокойная жизнь, — ответила я без раздражения. — И главное — без голодных нахлебников, которые привыкли устраиваться на чужой шее.
Людмила Павловна сидела на стуле неподвижно, будто из неё разом вынули все силы. Она прижимала к себе пластиковую папку с распечатками объявлений о квартирах, теперь уже совершенно бесполезную. В её глазах стоял настоящий животный ужас: до неё наконец дошло, что сто двадцать тысяч гривен исчезли безвозвратно, а красивая мечта о просторной двухкомнатной квартире с лифтом рассыпалась, как дым на ветру.
Когда молния на сумке была застёгнута, Андрей сорвал с крючка в прихожей связку ключей, с такой злостью швырнул её на тумбочку для обуви, что та подпрыгнула, и двинулся к двери. Под руку он вёл свою мать — сгорбившуюся, потухшую и за эти несколько минут будто постаревшую на десять лет.
— Семья и правда может быть крепостью и надёжным тылом, — тихо сказала я им вслед, пока они медленно брели к лифту. — Только вы решили возвести своё благополучие на моём горе и на моих деньгах. Больше этого не будет. Всё. Прощайте.
Входная дверь закрылась за ними с глухим, удивительно приятным щелчком. Этим звуком будто отрезало целый кусок моей прежней жизни — тяжёлый, липкий, унизительный кошмар, в котором я слишком долго позволяла собой пользоваться.
Уже на следующий день я подала заявление в РАГС на расторжение брака. Застройщик, разумеется, возвращать Людмиле Павловне её сто двадцать тысяч гривен отказался: в договоре всё было прописано чётко, платёж являлся именно задатком, а значит, при отказе покупателя от сделки оставался у продавца.
Оксане тоже пришлось несладко. Она с криками и скандалами возвращала деньги людям, которые собирались купить её комнату. И ей ещё повезло, что она взяла с них обычный аванс, а не задаток. В противном случае по закону ей пришлось бы отдавать несостоявшимся покупателям сумму в двойном размере, и это добило бы её окончательно. А так в её облезлой коммуналке остались только унылые стены с наполовину содранными обоями — следы ремонта, который так и не начался.
Андрей вернулся к матери, в старую пятиэтажку без лифта. Теперь ему предстояло снова жить там, где его великие планы упирались в узкий диван, тесную кухню и ежедневные подъёмы на пятый этаж. Все его амбиции, как выяснилось, прекрасно помещались рядом с мамиными претензиями и вечным недовольством.
Через несколько месяцев, когда развод был официально оформлен, я без суеты купила себе небольшую, но очень уютную однокомнатную квартиру в хорошем районе города. Оформила её только на своё имя и впервые за долгое время почувствовала, что стою на твёрдой земле.
Наследство осталось при мне полностью. А моему бывшему мужу досталась его заслуженная доля семейного счастья: пятый этаж без лифта, тесный диван и неусыпный контроль любимой мамы.