— Ах вот как, значит… хозяйка нашлась, — выдавила свекровь сквозь стиснутые зубы и резким движением схватила с тумбочки свою блестящую лакированную сумку. — Артём, проводи меня к остановке. Мне в этих стенах дышать нечем, раз здесь родню уже ни во что не ставят. И запомни, сынок: как ты сейчас с матерью и сестрой поступаешь, так тебе потом всё обратно и вернётся.
Они вышли в прихожую. Через несколько секунд входная дверь с глухим хлопком закрылась, и квартира погрузилась в такую тишину, будто в ней только что выключили громко работавший телевизор. Дарья медленно вернулась на кухню, промокнула салфеткой чайное пятно на столешнице и тяжело опустилась на стул.
Она прекрасно понимала: на этом история не закончится. Свекровь не относилась к тем людям, кто способен услышать отказ и смириться. Она действовала иначе — давила жалостью, доводила упрёками, звонила по десять раз на день, жаловалась на сердце, давление и на то, что дети довели её до могилы.
Артём появился дома лишь минут через сорок. В прихожей он долго возился с курткой, потом ушёл в ванную и мыл руки так долго, будто пытался отсрочить неизбежный разговор. Наконец он всё-таки заглянул на кухню. Вид у него был виноватый: плечи съехали вниз, глаза метались по шкафчикам, только бы не встречаться с женой взглядом.
— Даш, ну зачем надо было так жёстко? — негромко сказал он, присаживаясь на самый край табурета. — Можно же было как-то спокойнее. Сказать, что там ещё сантехнику не доделали, или бумаги не готовы, или ещё что-нибудь. Мама всю дорогу плакала. Говорила, что я под каблуком и от семьи отвернулся.
— А зачем мне сочинять неправду, Артём? — Дарья посмотрела на него устало, без крика, но от этого её голос звучал ещё твёрже. — Чтобы через несколько дней твоя сестра всё равно приехала туда с сумками? Ты ведь не хуже меня знаешь Викторию. Если она переступит порог той квартиры как «временно пожить», она не внесёт ни гривны за коммунальные услуги, за пару месяцев превратит новый ремонт в склад ненужного барахла и будет сидеть там годами. А когда придётся её выселять, виноватой перед всей вашей роднёй окажусь, конечно, я.
— Ну за свет и воду она бы платила… — неуверенно пробормотал Артём. — А если бы совсем тяжело было, я бы сам за неё внёс.
— Из чего? — Дарья медленно покачала головой. — Из тех денег, которые мы откладываем на зимнюю резину и страховку? Нет, Артём. Я не один год себе во многом отказывала, чтобы у меня была эта квартира и хоть какая-то финансовая опора. Твоя сестра — взрослая женщина. Ей тридцать два года. В таком возрасте пора уже отвечать за собственные решения, а не перекладывать свои чемоданы на чужую шею.
Артём не нашёлся, что ответить. Он только раздражённо махнул рукой, поднялся и ушёл в спальню, где вскоре загудел телевизор. Формально спор закончился, но неприятное чувство так и осталось в квартире, словно запах гари после перегоревшей проводки.
На следующий день всё завертелось с самого утра. Дарья работала из дома: сверяла годовые отчёты, отвечала на письма, созванивалась с бухгалтерией. После обеда она собралась и поехала в свою однокомнатную квартиру, чтобы окончательно привести её в порядок перед встречей с будущей квартиранткой.
Осень выдалась мокрой и промозглой. Мелкий дождь висел в воздухе почти без перерыва, серое небо давило на крыши, а в пустой, вымытой до блеска квартире пахло свежей краской, чистящим средством и каким-то тихим новым уютом. Дарья прошлась тряпкой по подоконникам, открыла кран в ванной, проверяя напор воды, затем сняла перегоревшую лампочку в прихожей и вкрутила новую.
Около пяти вечера в замке входной двери раздался едва слышный щелчок.
Дарья застыла посреди комнаты со шваброй в руках. Она прислушалась. За дверью послышалось шуршание, затем тонко звякнул металл, и кто-то осторожно сунул ключ в скважину. Раздался неприятный скрежет: ключ вошёл не до конца, упёрся и застрял. Снаружи раздражённо вздохнули, потом послышалось недовольное бормотание.
Дарья на цыпочках подошла к прихожей и заглянула в глазок.
На лестничной площадке стояла свекровь. Пальто на ней было распахнуто, в руке она держала связку ключей с очень знакомым брелоком в форме автомобильного колеса. Рядом переминалась Виктория в яркой дутой куртке, мрачно сжимая ладонь трёхлетнего сына. Возле лифта громоздились четыре огромные клетчатые сумки, дорожный чемодан с отломанным колёсиком и складная детская коляска.
— Да что же он не проворачивается-то, — донёсся до Дарьи раздражённый голос свекрови. — Артём сказал, нижний замок открывается нормально, надо только дверь чуть на себя потянуть. Виктория, подержи сумку, у меня уже пальцы окоченели от этого ветра.
Ключ снова заскрёб внутри замочной скважины. Затем кто-то снаружи навалился плечом на дверное полотно, пытаясь продавить его внутрь. Но замок не поддавался. И поддаться он не мог: всего три дня назад, когда мастера заканчивали крепить плинтусы, Дарья заменила личинку нижнего замка, потому что старый механизм начал заедать. А верхний замок был закрыт изнутри на ночную задвижку, в которой с наружной стороны вообще не было прорези для ключа.
Дарья стояла в тёмной прихожей, и сердце у неё бешено билось где-то в горле. Возмущение смешалось с ледяным оцепенением. Брелок в виде колеса висел на запасной связке, которая всегда лежала дома в ящике письменного стола.
Значит, Артём не просто молча выслушивал вчера материнские обвинения. Он взял ключи и передал их свекрови за спиной у жены.
С той стороны двери уже раздались первые нетерпеливые удары.