Он сделал шаг к матери, почти вплотную. Та осеклась на полуслове и, словно спасаясь, вжалась в спинку кресла. В её глазах впервые мелькнул настоящий страх — не за порядок в квартире, не за испорченные вещи, а перед собственным сыном.
— Вы добивались тишины и правильности? — произнёс Олег негромко, но от его глухого голоса у Юлии задрожали губы. — Вам нужны были стены, имущество, квадратные метры?
Со стола он резко сгрёб вазу с пластмассовыми цветами и с силой метнул её в стену. Пластик и керамика разлетелись, оставив на обоях рваную отметину.
— У Оксаны сегодня случился выкидыш, — отчеканил он, разделяя фразы паузами. — Врач сказал — из‑за удара. После падения.
Слова будто высосали воздух из комнаты. Даже телевизор, который до этого бубнил фоном, казался теперь нелепо тихим. Тетяна побледнела так, что лицо стало серым. Рот её приоткрылся, но ни звука не вырвалось. Юлия прикрыла ладонью губы.
— Это не просто скандал был, — продолжил Олег, глядя матери прямо в глаза. — Вы лишили меня ребёнка. Моего сына или дочери. Вы убили своего внука.
— Олежка… мы не знали… она ничего не сказала… — прошептала Тетяна, тянув к нему дрожащие пальцы.
Он отпрянул, словно от ожога.
— Не смейте ко мне прикасаться. Убийца, — выдохнул он сквозь зубы. — Никогда. Слышите? Никогда больше. Для меня вас нет. Обеих. И если хоть раз появитесь возле моего дома ближе, чем на километр, я не отвечаю за себя.
Он развернулся и пошёл к двери, переступая через растоптанную шубу.
— Олег! Я твоя мать! — сорвалась на визг Тетяна. — Ты не имеешь права так всё перечеркнуть! Из‑за какой‑то девчонки!
Он остановился на пороге, не поворачивая головы.
— У меня больше нет матери. Есть жена. А вы… живите с тем, что сделали. Если сумеете.
Дверь захлопнулась так, что дрогнули стекла.
В квартире повисла гулкая, тяжёлая тишина. Из телевизора доносился чужой смех — радостный и неуместный.
Тетяна медленно опустилась на диван, прямо на острый край разбитого блюдца, и даже не вздрогнула. Смысл услышанного доходил медленно, будто состав с углём, тяжело катящийся по рельсам: выкидыш… убийцы… больше нет матери.
Оцепенение сменилось первобытным страхом. Она знала Олега — мягкого, уступчивого, отходчивого. Но знала и другое: если в его глазах появлялся такой лёд, решение становилось окончательным. Она перешла границу. И возврата не будет.
— Мам, ты видела, что он устроил? — заныла Юлия, поднимая с пола сапог со сломанным каблуком. — Он же мне всё испортил! Ненормальный! Надо в полицию писать, пусть компенсирует! И вообще, это Оксана специально всё разыграла!
Тетяна медленно подняла на дочь взгляд. Впервые за долгие годы перед ней стояла не обиженная «девочка», а взрослая, жадная и глупая женщина, которая только что помогла ей разрушить собственную семью.
— Замолчи, — тихо сказала она.
— Что? — Юлия изумлённо вытаращилась. — Он карнизы сорвал, мебель побил! Ты что?
— Я сказала — замолчи! — закричала Тетяна так, что у неё самой зазвенело в ушах. Она вскочила, лицо покрылось красными пятнами. — Убирайся отсюда! Сейчас же!
— Мам, да ты что, это же я…
— Это ты меня подначивала! «Пойдём, надавим, заставим, отберём»! — Тетяна схватила диванную подушку и швырнула в дочь. — Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Смотреть на тебя не могу!
Юлия, выкрикивая что‑то про безумие, выскочила в коридор, наспех натянула куртку и хлопнула дверью.
Тетяна осталась одна. Среди хруста стекла под ногами, искалеченной мебели и мёртвой тишины. Она уставилась на свои ладони. Эти руки Олег больше никогда не возьмёт. Она не увидит его детей — даже если они ещё будут. Старость придёт сюда, в эту квартиру‑музей разбитых вещей, и она встретит её одна.
Она попыталась внушить себе, что всё ещё можно исправить, что сын остынет, вспомнит о семье, о помощи, о деньгах… Но ледяная пустота под сердцем подсказывала: это конец. Она сама, собственными руками, вытолкнула себя из его жизни.
Недоумение сменилось ужасом. Как такое могло произойти с ней — уважаемой Тетяной?
Она медленно опустилась на пол, закрыла лицо руками и завыла — протяжно, глухо, как воет собака на выжженной земле. И никто не пришёл её утешать.
