А регистрацию я отменю через МФЦ, ведь я собственник.
Учись, Володя, разбираться в вопросах.
Время пошло.
Людмила Ивановна, покраснев, стала хватать свои сумки. — Пойдем, сынок! — крикнула она, гремя контейнерами. — Я же говорила, что она ненормальная!
С прицепом, да еще и истеричка!
Найдем тебе нормальную, домашнюю!
Владимир метался между матерью и женой, но привычка подчиняться силе взяла верх.
Мать была громче и страшнее.
Он схватил куртку. — Ты пожалеешь, Оля.
Ты останешься одна, кому ты нужна в сорок лет! — бросил он, уже стоя в коридоре, стараясь задеть больнее. — Лучше быть одной, чем с предателем, который позволяет обижать ребенка ради куска теста, — ответила Ирина, с наслаждением захлопнув дверь за ними.
Щелчок замка прозвучал словно выстрел стартового пистолета в новую жизнь.
Ирина оперлась спиной о дверь и медленно выдохнула.
Руки дрожали.
Но это была не дрожь страха, а выброс адреналина.
Она направилась на кухню.
На столе остался жирный след от контейнера с холодцом.
Она взяла тряпку и решительно стерла пятно.
Затем открыла окно, впуская морозный свежий воздух, чтобы выветрить запах чужой, тяжелой еды и чужой злобы. — Мам? — Максим стоял в дверях, всё еще испуганный. — Они ушли? — Ушли, родной.
Навсегда. — А ты не плачешь?
Ирина улыбнулась, подошла к сыну и крепко прижала его к себе, вдыхая родной аромат детского шампуня. — Нет.
Только сейчас я поняла, что у нас наконец-то всё будет вкусно.
Собирайся, Максик.
Пойдём в пиццерию.
Праздновать. — Что праздновать? — Освобождение, сынок.
И начало новой жизни.
Без токсинов.
Вечером они сидели в маленьком уютном кафе, ели пиццу с тянущимся сыром и смеялись над какой-то глупостью.
Телефон Ирины разрывался от сообщений от Владимира и свекрови, но она этого не замечала.
Аппарат лежал глубоко в сумке, в черном списке, именно там, где ему и следовало быть.
Ирина смотрела на счастливого сына и думала, что ни одна «правильная» котлета в мире не стоит слезинки ребенка.
И это был самый главный урок, который она усвоила.
