В нём была лишь вымотанность — глухая, тяжёлая, накопленная.
— За плинтус, конечно, отдельная благодарность.
— Да что ты вообще себе позволяешь?!
— Я? — Марина медленно перевела на него взгляд.
Тишина растянулась между ними так надолго, что в неё будто успело поместиться всё: эти шесть месяцев постоянного раздражения, бесконечные напоминания про «половину восьмого», разговоры о том, как живут «нормальные люди», остывший суп на конфорке, её усталые ноги и то мерзкое чувство, которое накрывало её у освещённых окон собственной квартиры. Чувство, с которым Марина больше не собиралась мириться.
— Ты пришёл сюда, когда всё уже было устроено, и решил, что теперь ты здесь главный? — произнесла она. Голос у неё стал твёрдым, резким, ясным — без прежней дрожи. — Вообразил, что имеешь право от меня что-то требовать?
Андрей молча смотрел на неё.
— Марина…
— Не начинай. — Она подняла ладонь, останавливая его. Движение вышло спокойным, почти будничным, словно она обсуждала не их жизнь, а список дел на завтра. — Сегодня я провела на работе двенадцать часов. Двенадцать. По дороге домой я думала только об одном: добраться до кровати. Просто лечь и закрыть глаза. Я поднималась по лестнице и представляла, как открою дверь, сниму туфли и наконец смогу выдохнуть. А вместо этого у самого порога получила вот это. — Она не размахивала руками, не повышала голос, только смотрела прямо на него. — Злиться ты умеешь, Андрей. Это я уже поняла. Но если мне страшно заходить в собственную квартиру, значит, это уже не дом.
— Ты всё раздуваешь.
— Нет.
Снова повисло молчание.
— И что ты собираешься делать? — спросил он тише. Но в этой тишине пряталось что-то ещё: то ли растерянность, то ли попытка снова взять разговор под контроль.
Марина обошла его и направилась в спальню. Распахнула дверцу шкафа. Вытащила чемодан — тот самый, с которым он появился здесь полгода назад: синий, с потёртым боком и поцарапанным колёсиком. Поставила его возле кровати.
— Вот.
Андрей вошёл следом и остановился в дверях.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за одной ссоры?
Марина подняла на него глаза.
— Не из-за одной. Из-за полугода таких разговоров. Просто этот оказался последним.
Он долго не отвечал. Потом подошёл к шкафу и начал снимать с полки свои вещи. Делал это нарочито медленно, будто оставлял ей возможность остановить его, передумать, сказать: «Ладно, оставайся». Но она молчала. Сидела на краю кровати и смотрела в стену перед собой. Ноги, наконец, перестали ныть. А внутри что-то осело, улеглось, как мутная взвесь в стакане воды, если его долго не трогать.
Андрей складывал одежду без слов. Затем забрал с тумбочки зарядку и часы. Вышел на кухню; оттуда донеслись приглушённые звуки — он, видимо, забирал ещё какие-то мелочи. Потом снова зашуршал коридор, скрипнула куртка, колёсико чемодана глухо ударилось о порог.
— Ты понимаешь, что потом будешь жалеть? — бросил он уже у двери.
Марина вышла из спальни и остановилась напротив него.
— Может быть, — сказала она. — Но не сейчас.
Он задержался ещё на мгновение, словно ждал, что она всё-таки уступит. Потом открыл дверь и вышел.
Марина повернула ключ в замке. Несколько секунд стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине своей квартиры. За окном шумели деревья в сквере. Где-то далеко по улице проехала машина.
Она прошла на кухню. Суп в небольшой кастрюле ещё оставался тёплым. Марина налила себе тарелку, поставила её на стол и села.
Ела она не спеша, вслушиваясь в пустоту вокруг. Но эта пустота была иной. В ней больше не звенело напряжение.
За окном, среди деревьев, покачивались фонари — осенние, рыжеватые, привычные. Марина смотрела на них и думала: вот она сидит у себя дома. Ест суп. И никто сейчас не спросит, почему так поздно, не скажет, который час, не начнёт отсчитывать её жизнь по минутам.
Это ощущалось странно. И вместе с тем — правильно. Как после долгого дня в тесной обуви: снимаешь её и вдруг понимаешь, что можно просто стоять, не чувствуя боли.
Марина доела. Сполоснула тарелку. Выключила свет и легла.
Она уснула крепко, глубоко, без снов.
Впервые за очень долгое время.