Ей казалось, что всё складывается именно так, как и должно было сложиться: спокойно, зрело, без случайных порывов и лишней драматичности. Решение выглядело таким же естественным, как и многое в её жизни, — обдуманным, выверенным, правильным.
Свадьбу они устроили тихую, только для самых близких. Когда разговор зашёл о том, где жить после регистрации, Марина почти сразу предложила самый разумный, как ей тогда казалось, вариант: переехать к ней. Квартира просторная, место есть, зачем выбрасывать деньги на съём или ввязываться в покупку нового жилья, если всё необходимое уже имеется. Андрей согласился без долгих обсуждений, даже с заметным облегчением. Тогда Марина решила, что это хороший знак: они взрослые люди и не держатся за нелепые условности.
Поначалу совместная жизнь действительно казалась удобной и тёплой. Андрей заметил, что на кухне немного течёт кран, и быстро всё исправил. Потом обратил внимание на отставший плинтус в прихожей и прибил его на место. Позже вкрутил в ванной лампу поярче, перевесил полку в кладовой, закрепил у двери несколько крючков для верхней одежды. Марина каждый раз благодарила его, и благодарность была настоящей: руки у него и правда росли откуда надо, работал он аккуратно, без суеты и показного героизма.
Но незаметно, где-то между отремонтированным смесителем и новыми крючками возле входа, в доме появилось что-то иное.
Сначала это проявлялось в деталях. В том, как Андрей стал произносить «у нас дома» с особенным нажимом, будто этими словами ставил на пространство невидимую метку. В том, как однажды заметил Марине, что она «неправильно расставила тарелки», причём прозвучало это не как совет, а как выговор. В том, как по вечерам он всё чаще встречал её у двери с лицом человека, которого незаслуженно обидели.
— Половина восьмого, — сообщал он, пока она снимала пальто.
Он называл только время, ровным голосом, без явного упрёка. Но именно в этой ровности было всё что угодно, только не спокойствие.
— Я вижу, Андрей. Работа.
— У нормальных людей работа заканчивается в нормальное время.
Марина вешала пальто в шкаф и проходила на кухню. Этот диалог повторялся снова и снова, с такой унылой предсказуемостью, будто кто-то включал одну и ту же заезженную запись. Сначала она пыталась объяснять: особенности её сферы, клиенты, сроки, ответственность, встречи, которые невозможно перенести. Потом объяснения стали короче. А вскоре она и вовсе ограничивалась несколькими словами. И однажды поймала себя на том, что, подходя к дому и видя освещённые окна собственной квартиры, чувствует не радость, а тяжёлое внутреннее сжатие.
Это было странно и неприятно. Её квартира, её пространство — и вдруг желание задержаться у подъезда хотя бы на минуту.
Андрей хотел ужин. Нет, не просто хотел. Со временем Марина всё чаще мысленно называла это иначе: требовал. Не сразу. Сперва она подбирала более мягкие слова — «ждёт», «просит», «надеется». Но интонации становились жёстче, паузы между фразами — тяжелее, и слово «требует» само встало на своё место.
К тому времени он как раз ушёл с прежней работы и подыскивал новую. По крайней мере, так это называлось. Результатов у этих поисков видно не было.
— Андрей, в холодильнике полно еды. Ты прекрасно умеешь готовить.
— Ты жена или кто?
Он произнёс это таким тоном, что Марина на мгновение даже растерялась. Потом заставила себя говорить спокойно.
— Я жена, которая работает по двенадцать часов в день и оплачивает эту квартиру. И мне, честно говоря, было бы приятно, если бы ты тоже иногда готовил.
Андрей обиделся. Сначала долго молчал, демонстративно не глядя на неё, потом, словно совершая широкий жест, сварил макароны. Марина съела их почти без вкуса и легла спать с тем же неприятным комом где-то под рёбрами.
Виктория, подруга, с которой Марина иногда встречалась в обеденный перерыв, однажды выслушала её и сказала без обиняков:
— Ты вообще понимаешь, что происходит? Он поселился в твоей квартире, прикрутил пару полок и теперь ведёт себя так, будто здесь главный.
— Это теперь и его дом тоже, — возразила Марина, но уверенности в голосе не было.
— Марина. Ты сама себя слышишь?
Она слышала.