И ведь поверила она сама себе: будет, мол, любить его, каким бы ни был, лишь бы не одна.
Денис вскоре и впрямь забрал Марину к себе. Жил он в собственной квартире, оформленной, как говорил, пополам с матерью. Только в первые недели матери дома не оказалось: она гостила у сестры. А потом Денис привёз её обратно, и тут выяснилось, что женщина после болезни почти не встаёт, одна сторона у неё плохо слушается.
— Вот что, Марина, — сказал он как бы между делом. — Ты же в медицинском училась. Поможешь с мамой, а?
Марина и не подумала отказываться. Раз уж живут вместе, значит, почти родня. С утра она поднималась раньше всех, кормила больную завтраком, к обеду оставляла возле кровати суп, чай в термосе, всё раскладывала так, чтобы той было удобно дотянуться. После смены неслась домой без передышки: умыть, переодеть, покормить, сменить простыню, прибрать в комнате.
Денис в уход почти не вмешивался. Бывало, посидит вечером возле матери, поговорит о чём-нибудь, а потом устраивается перед телевизором. Марину особо не хвалил, благодарностей от него она не слышала. Разве что иногда принесёт недорогую кофточку или какие-нибудь простенькие серёжки, будто этим всё и покрывалось. А спустя время он и вовсе начал исчезать. Возвращался за полночь, а по субботам порой вообще не приходил ночевать.
Мать ворчала на него, стыдила, а Марина молчала. Плакала украдкой, чтобы никто не видел, и всё яснее понимала: свадьбы не будет. Никогда он её женой не назовёт.
Через два года Денисова мать умерла. Похоронил он её, походил несколько дней мрачный, а потом спокойно сказал Марине, что ей лучше съехать. Сиделка ему теперь не нужна, а любовь, как он выразился, у них не сложилась.
Так Марина снова оказалась в родном селе — с маленьким чемоданом и почти пустыми карманами. Женщины на улице провожали её недобрыми взглядами: пожила в городе, учёбу не закончила, чем там занималась — неизвестно.
Отец, правда, быстро осадил любопытных, чтобы не смели языками чесать. Но дома сорвался на дочь так, что чуть ремень не схватил. Назвал беспутной, пристыдил, будто она сама виновата во всём. Мать же только плакала да жалела Марину.
Она и прежде её жалела — за хромоту, пусть и едва заметную, за простоватую внешность, за неудачливую судьбу. Казалось ей, что не видать дочери женского счастья. У других девки выросли пригожие, одна за другой замуж повыходили, а её Марина всё возвращается ни с чем.
Кузьминична вскоре позвала Марину помогать в фельдшерском пункте: мыть полы, наводить порядок, стирать полотенца и скатерти, гладить бельё. Марина согласилась сразу. Целыми днями пропадала там, лишь бы дома не слышать тяжёлых вздохов да соседских пересудов.
Однажды вечером вернулась она с работы и замерла на пороге: за столом у них сидел Артём, а на коленях у него устроился маленький Кирилл. Пили чай, будто давно ждали её.
Марина поздоровалась. Артём даже приподнялся, протянул ей руку. Кирилл соскользнул с его колен и посмотрел на неё такими печальными глазами, что у Марины внутри всё дрогнуло.
— Садись, дочка, — сказала мать. — Чаю налей себе. Поговорите с Артёмом. Он свататься к тебе пришёл.
— Да помолчи ты, мать, — буркнул отец. — Пусть жених сам скажет, раз пришёл.
Он постоял в дверях, покрутил самокрутку в пальцах, потом вышел на крыльцо и притворил за собой дверь. Мать тоже ушла в сени, будто по делу, оставляя их одних.
Артём шумно отпил из большой кружки, помолчал и наконец заговорил:
— Вот что я думаю, Марина. Вернулась ты из города одна, значит, не сладилось там у тебя. А я за эти годы с ребёнком намучился. Кирилл мальчик тихий, послушный, только без женской заботы ему тяжело. На тракторе я зарабатываю хорошо.