— Что она сказала? Что заплатила за электроэнергию, потому что ты снова забыл? Максим, мы же уже это проговаривали. У меня были все бумаги, я собиралась сама разобраться с лицевыми счетами, переоформить всё как положено, чтобы дом наконец-то был на нас не только на словах. А она уже успела сунуться во все щели.
— Ну и что теперь? — Максим беспомощно развел руками. — Пусть занимается, если ей так легче. Нам же меньше возни.
В этот момент Анастасия с неприятной ясностью осознала: они с мужем будто разговаривают на разных языках. Для Максима спокойствие матери и сестры существовало как нечто само собой разумеющееся, почти священное. А для нее каждая такая «мелочь» была еще одним шагом к тому, что их собственный дом снова становился не их.
Первый по-настоящему громкий конфликт разразился в мае — из-за крыжовника.
Анастасия с детства представляла себе маленький цветник у входа: пышные пионы, флоксы, мягкие декоративные злаки, аккуратная зелень по краю. Прямо возле крыльца было идеальное место — солнечное, открытое, с видом на веранду. Ей казалось, что именно этот уголок должен стать лицом дома, первым теплым впечатлением для каждого, кто откроет калитку.
Она заранее купила саженцы, набросала в блокноте план посадки и даже привезла крошечную садовую фигурку — ежика, чтобы добавить уюта.
В субботу утром Анастасия разложила растения на земле и, стараясь говорить спокойно, обратилась к Ирине:
— Ирина, я хочу разбить здесь клумбу. Вот сюда посажу древовидный пион, рядом пойдут флоксы, а по краю — хосты.
Ирина стояла неподвижно, сцепив руки на груди, и рассматривала квадрат земли у крыльца так, будто перед ней находился не пустующий уголок сада, а объект стратегического значения.
— Здесь, Настя, — произнесла она своим привычным ровным тоном человека, который объясняет очевидное ребенку, — растет мамин крыжовник. Сорт «Маяк». Кусту двадцать пять лет. Каждый сезон он дает по три ведра ягод. Мама варит из него варенье и потом раздает бывшим коллегам. Ты правда собираешься уничтожить двадцатипятилетний куст ради каких-то пионов?
— Он уже почти погиб, — ответила Анастасия, хотя внутри у нее все неприятно сжалось. — Посмотри на него. Каждый год мучнистая роса, листья белые, ветки сухие. Мы его обрабатывали — толку никакого. Никаких трех ведер там давно нет. Максимум половина ведра кислых ягод.
— Потому что за ним никто нормально не следил, — резко отрезала Ирина. — Куст можно восстановить. Я уже договорилась с агрономом. В следующую субботу он приедет, проведет обрезку и прививку. Это обойдется в две тысячи гривен. С вас — тысяча.
— С нас? — голос Анастасии стал выше. — Ирина, я не собираюсь платить за спасение куста, который хочу убрать. Это наш участок, и я сама решаю, где у меня будет цветник.
— Мама отдавала вам дачу не затем, чтобы вы тут всё выкорчевали, — возмутилась Ирина и тут же крикнула в открытое окно: — Максим! Выйди сюда! У нас спор по поводу малиново-крыжовникового наследия.
Максим появился на крыльце с таким видом, будто его вытащили из единственного спокойного утра за месяц. В одной руке он держал чашку с чаем, в другой — телефон, где беззвучно шел футбольный матч.
— Ну что еще случилось? — спросил он обреченно.
— Объясни своей жене, что крыжовник остается, — потребовала Ирина.
— Объясни своей сестре, что я имею право посадить цветы там, где считаю нужным, — ледяным голосом произнесла Анастасия.
Максим перевел взгляд с жалкого куста, покрытого белесым налетом, на аккуратно разложенные саженцы пионов с нежными зелеными почками. Человеком он был неплохим, но в ситуациях, где нужно было быстро выбрать сторону между женой и сестрой, в нем словно отключались все механизмы принятия решений.
— Слушайте, — осторожно начал он, — может, выкопаем этот крыжовник и перенесем куда-нибудь в дальний угол? И куст сохраним, и место освободится.
— Он не переживет пересадку, — с уверенностью специалиста заявила Ирина. — Агроном так сказал.
— Тогда давайте пока ничего не будем трогать, — предложил Максим, уже явно мечтая вернуться к своему чаю. — Пусть перезимует, а потом посмотрим.
Анастасия почувствовала, как к глазам подступают слезы — не от обиды даже, а от полной беспомощности. За несколько минут она возненавидела этот старый крыжовник так же сильно, как раньше мечтала о своих пионах.
— Максим, — произнесла она тихо, но очень отчетливо. — Либо ты сейчас при Ирине поддерживаешь меня, либо мы собираем вещи, уезжаем и больше сюда не возвращаемся.
Он тяжело вздохнул. Потом, будто сам удивляясь собственному поступку, шагнул между ними и сказал с обреченной решимостью:
— Ирина, давай мы сами разберемся с этим кустом. Ты здесь не хозяйка. Ты просто… ну, скажем так, мамин наблюдатель.
Лицо Ирины стало бледным. Ярость она всегда умела прятать за холодной выдержкой, но сейчас эта маска едва держалась.
— Прекрасно, — медленно сказала она. — Просто прекрасно, Максим. Я передам маме, что вы отказываетесь и от ее помощи, и от моей тоже. Только потом не удивляйтесь, когда столкнетесь с первой же проблемой и поймете, что без нас вы ничего не можете решить.