— После всего, что у нас было, без бумаг в этой семье уже нельзя, — добавила она. — Нахватались мы этих «по-родственному» на всю жизнь вперёд.
Землеустроитель Игорь появился в апреле, едва земля оттаяла и сошёл последний серый снег у забора. Парень был молодой, в ярко-оранжевой куртке, с треногой и спутниковым приёмником. Валентина Сергеевна вышла ему навстречу не с пустыми руками: в ладони у неё лежал старенький жидкостный компас «Спорт», который пролежал в шкатулке среди значков почти сорок пять лет.
— А это у вас что? — не удержался Игорь, с интересом глянув на прибор.
— Компас, — важно сказала она. — В семьдесят седьмом на областных соревнованиях под Луцком я первый разряд по ориентированию закрыла. Так что идёмте, покажу, где у меня настоящая межа. От этого столба на север — сорок два шага. А возле овражка забор немного в сторону ушёл.
Игорь посмотрел на свой приёмник так, словно спрашивал у техники разрешения улыбнуться, потом всё-таки рассмеялся:
— Хорошо, идёмте. Земля ваша, делить имеете право сами. Согласие соседей и родни здесь не требуется. По местным правилам минимальный размер участка под жилую застройку — шесть соток, у вас как раз получается. Подъезд ко второй половине через общий двор сохраняем. Я подготовлю документацию, подадим всё в кадастр и реестр прав, и примерно через месяц вместо одного участка будет два — каждый со своим номером.
Они пошли вдоль забора. Игорь переставлял треногу, сверял показания, а Валентина Сергеевна шагала рядом со своим компасом, будто снова оказалась на тех давних соревнованиях. У оврага спутниковый прибор подтвердил её сорок два шага почти точь-в-точь, и Игорь уже без смеха, с уважением, покачал головой.
Из-за соседского забора наблюдала Лариса Юрьевна и, конечно, не могла молчать:
— Валя, ты прям как геодезист! Хоть кино снимай!
— Не геодезист я, Лариса, — отозвалась Валентина Сергеевна. — Своё отмеряю.
Когда она позвонила Татьяне, та успокоила её и по поводу налогов:
— Ничего платить с продажи вам не придётся. Участок получен по наследству, в собственности он у вас давно, больше трёх лет. После раздела срок владения считается от первой регистрации, так что здесь всё чисто.
Роман за всё это время набрал мать только один раз — уже в мае.
— Мам, — начал он без предисловий. — Это правда, что ты Антону землю продала?
— Правда, — ответила Валентина Сергеевна. — Половину.
— Чужому человеку? А мне что?
— Антон тебе двоюродный брат. Какой же он чужой? И тебе я предлагала, Рома. При всех предлагала.
— Ты хоть понимаешь, что мы теперь вообще без участка? Квартиру пришлось снять с продажи. Марина со мной три дня не разговаривала!
— Понимаю, сынок. Квартира у вас хорошая. Только скол на шкафчике заделай, там восковая шпаклёвка подойдёт.
На том конце повисла пауза. Потом Роман глухо бросил:
— Ладно.
И отключился. Ни «пока», ни «мам», ничего. Просто короткое «ладно». Валентина Сергеевна открыла свою книгу и вывела: «Роман. Ладно». Потом долго смотрела на это слово. Как ни крути, она была матерью, и ей было больно.
Но книгу всё равно закрыла. Боль — болью, а счёт должен сходиться.
Договор купли-продажи оформили и зарегистрировали в мае. Антон перевёл деньги двумя платежами, как и договаривались. Сумма поступила на её счёт, и Валентина Сергеевна впервые за много лет решилась потратить эти деньги не на детей, не на чужие нужды, не на срочные дыры, а на себя. Даже Татьяне позвонила, спросила, не сошла ли она с ума.
— Валентина Сергеевна, вы серьёзно? — засмеялась Татьяна. — Вы тридцать лет всех обсчитывали, всех спасали и всем помогали. Теперь посчитайте хоть раз в свою пользу.
Она посчитала.
Септик с установкой обошёлся в сто тридцать тысяч гривен. Электрокотёл и батареи по всей пристройке, чтобы больше не таскать уголь в морозы, — ещё в восемьдесят пять тысяч гривен. На этом Антоновы деньги почти закончились. Санузел в утеплённом тамбуре она доделывала уже с пенсии: постепенно, по одной покупке за раз, месяц за месяцем. Всё аккуратно заносила в книгу: душевая кабина, раковина, нормальный унитаз, бойлер, тёплый пол. Плитку выбрала сама — нежно-зелёную. Лариса Юрьевна сказала: «Прямо под крыжовник». Новое окно в комнату, из которого была видна антоновка, Валентина Сергеевна отложила на осень и теперь копила на него отдельно.
Антоновка осталась на её стороне. На её шести сотках. Антону досталась половина у дороги — ровная, с удобным выездом, та самая земля, где когда-то Галина Павловна сажала картошку.
Антон подал уведомление о начале строительства и стал ставить небольшой сруб — шесть на шесть, с мансардой. Каждые выходные приезжал с друзьями, пахнущий стружкой, пылью и молодой надеждой.
— Тёть Валь, у вас чайник опять поёт! — кричал он через двор.
Это свистел её старый алюминиевый чайник, купленный много лет назад на рынке в Луцке. Электрический ей предлагали уже не раз, но она отказывалась. Пусть свистит. Под этот звук она тридцать лет собиралась на работу, и теперь он казался ей частью дома.
Ирина поначалу демонстративно не здоровалась. Потом всё же зашла — «просто посмотреть» новую ванную. Постояла на пороге, осторожно коснулась тёплой плитки ногой в носке и протянула:
— Ну ты, Валя, дала. Прямо как в санатории.
— Заходи мыться, Ирина, — спокойно сказала Валентина Сергеевна. — Чего тебе в тазике плескаться?
Ирина фыркнула, будто обиделась, но через неделю пришла. С полотенцем под мышкой и банкой малинового варенья — вроде как за плату.
Июнь выдался душным, горячим. Двое молчаливых рабочих из Сум обшивали тамбур снаружи и заканчивали отмостку вокруг пристройки. Ровно в двенадцать Валентина Сергеевна поставила на плиту свой свистящий чайник. Нарезала хлеб, достала сало, огурцы, вчерашние пирожки с капустой. Рабочие уже выучили порядок: в двенадцать у хозяйки чай. Опаздывать нельзя — она не любила, когда кипяток остывает.
— Хозяйка, вы раньше бухгалтером работали? — спросил старший, глядя на счёты, которые теперь висели над новым столом.
— Работала.
— Сразу видно. Нам ещё никто смету так не проверял. Вы нашли ошибку на четыре тысячи гривен, да ещё в нашу пользу. Мы сами себе недосчитали. Потом всей бригадой обсуждали: как так бывает?
— А вот так, — ответила Валентина Сергеевна. — Чужого мне не нужно. Мне нужно, чтобы всё сходилось.
Телефон лежал на подоконнике экраном вниз и молчал. Роман с мая больше не звонил. Марина не позвонила ни разу. Только Полина однажды прислала с маминого телефона голосовое сообщение: «Бабуля, я тебе собачку нарисовала, мама сказала отправить». Валентина Сергеевна слушала его, наверное, раз сорок.
Лариса Юрьевна помахала ей из-за забора. В мае, когда к ней приехали дочь с зятем, она впервые за три года подошла к зятю прямо при Оксане, при соседях, при всех и сказала: «Дай ключи от дома. Я здесь прописана, и другого жилья у меня нет». Зять растерялся, но ключи отдал. В тот же день Лариса Юрьевна сама сняла ставни со своих окон, и теперь по вечерам в её доме снова горел свет.
— Валя! А мне можно чайку? Под твой свисток?
— Иди, Лариса, — крикнула Валентина Сергеевна. — На всех хватит.
Чайник засвистел. Рабочие уселись за стол. Лариса Юрьевна пришла со своей чашкой. Антон, весь в древесной пыли и стружке, прибежал от своего сруба. За забором заворчала Ирина: «Опять чаёвничают без меня», но в голосе её уже не было злости.
Валентина Сергеевна разливала кипяток и думала, что телефон когда-нибудь всё равно зазвонит. Обида у Романа уляжется, как когда-то улеглась её собственная — после того самого поручительства. Сын позвонит, она возьмёт трубку, и они поговорят. Только разговаривать будут уже два взрослых человека. Не взрослый человек и чья-то удобная подпись.
А пока у неё был день, расписанный по часам. В двенадцать — чай. В два должен приехать мастер и поставить смеситель на кухне. В четыре Антон обещал настроить ей видеозвонок на планшете, чтобы она могла показать Полине, сколько завязи в этом году на антоновке.
Она посмотрела на подоконник. Телефон молчал.
Ну и пусть.
У неё сегодня была работа.