— Да у меня от таких слов воздух в груди застрял, будто кто-то резко сжал горло. Щёки вспыхнули, перед глазами на секунду потемнело.
— Мама! — я почти сорвалась на крик. — Ты вообще помнишь, во что эта квартира была превращена, когда мы сюда заехали? Мы с Андреем пять лет жили в постоянных долгах, лишь бы привести её в человеческий вид! Андрей тут каждый угол своими руками переделал! Мы поставили нормальные окна, заменили трубы, полностью протянули новую проводку! Мы вкладывали сюда всё — силы, здоровье, мои швейные подработки, его заработки в мастерской! Какая ещё бесплатная жизнь?!
— А вас никто не умолял тут ремонт устраивать! — вдруг пронзительно взвизгнула Валентина Сергеевна и подалась ко мне через стол. — Сами захотели жить красиво, сами и возились! По документам квартира моя! Слышишь? Моя собственность! И распоряжаться ею я буду так, как посчитаю правильным!
Она уже не говорила — рубила словами, словно ножом.
— Дмитрий мужчина, но он младший, неустроенный, ему нужна поддержка, нормальный старт! Ему семью заводить пора! А ты, Марина, женщина крепкая, справишься. Муж у тебя вон какой рукастый, на работе его ценят. Найдёте себе съёмное жильё за месяц, ничего с вами не случится. Велика беда — на квартиру переехать! Сейчас так половина страны живёт!
Андрей, до этого сидевший неподвижно и мрачный, как грозовая туча, медленно поднялся. Лицо у него стало почти белым, только желваки ходили на скулах. Пальцы он сжал так сильно, что костяшки выступили под кожей.
— Валентина Сергеевна, — произнёс он низким, глухим голосом, явно удерживая себя из последних сил. — Вы сейчас сами слышите, что говорите? Вы хотите выставить нас с четырёхлетним ребёнком куда угодно, хоть на улицу, только чтобы ваш бездельник, который ни дня нормально не держался ни за одну работу, привёл сюда свою барышню на всё готовенькое? В квартиру, которую мы вытаскивали из разрухи?
Дмитрий наконец оторвался от телефона. Он лениво выплюнул жвачку в раковину, скривил губы в наглой усмешке и развалился на стуле ещё шире.
— Эй, Андрюха, ты поаккуратнее выражайся, — протянул он. — Это кто тут бездельник? Я, между прочим, со следующего месяца на работу выхожу. И вообще, квартира мамина. Ты чего тут права качаешь? Тебя сюда вообще из твоей общаги привели.
Андрей сделал к нему один шаг. Всего один. Но Дмитрий тут же сдулся: вжался спиной в холодильник и растерял всю свою показную браваду.
— Андрей, не надо! — я вцепилась мужу в руку, потому что испугалась: ещё секунда — и он действительно ударит моего братца прямо на кухне.
— Дмитрий всё правильно сказал! — завопила Валентина Сергеевна, вскочила и заслонила собой своего любимого сына. — Не смей пугать моего ребёнка в моём доме!
Она тяжело дышала, глаза её горели злостью.
— Значит, слушайте сюда, дорогие мои. Раз по-человечески вы разговаривать не желаете, будет по-другому. Даю вам ровно две недели. К первому числу следующего месяца чтобы духу вашего здесь не было!
— Мама… — я смотрела на неё и не узнавала.
— Дмитрий с Алиной подают заявление в РАГС, им надо успеть въехать, осмотреться и обставить всё под себя! А ты, Марина, если прописана здесь, выписывайся. Добровольно или через суд — мне всё равно!
После этих слов она схватила Дмитрия за рукав. Они шумно вылетели в прихожую, нарочно громко топая, и через мгновение входная дверь так грохнула, что задребезжало стекло в шкафчике.
Я опустилась на табурет, будто ноги перестали меня держать. Закрыла лицо ладонями и разрыдалась — не тихо, не сдержанно, а навзрыд, с горечью, от которой выворачивало изнутри. Это было не просто обидно. Это было страшно: родная мать предавала меня так легко, будто я была ей чужим человеком.
В комнате притих Егор. До этого он играл на ковре со своим фанерным гаражом, но после криков замер и прижал к груди пластмассовый трактор. Я видела это краем глаза — и от этого становилось ещё больнее.
Андрей подошёл сзади. Его тяжёлые, шершавые от работы ладони легли мне на плечи. Голос у него был тихий, но в этой тишине чувствовался металл.
— Не плачь, Марин. Слышишь? Не надо. Просто так мы эти стены им не оставим. Если твоя мать решила вспомнить, что она хозяйка по документам, тогда и мы вспомним, сколько в этой квартире нашего. За каждую доску, за каждый метр провода, за каждую трубу.
Следующие три дня тянулись как в мутном сне. На фабрике я сидела за машинкой и автоматически строчила бесконечные пододеяльники. Руки делали своё, игла мелькала, ткань шла ровной полосой, а перед глазами всё равно стояло искажённое злостью лицо матери.
Андрей на своей автобазе тоже ходил мрачнее ночи. Мужики в депо сперва пытались шутить, подкалывали его, мол, чего такой хмурый. Но когда он в курилке коротко и глухо рассказал, что случилось, смех сразу исчез. Старший бригадир Виктор, седой, с прокуренным голосом, только сплюнул в сторону и покачал головой:
— Да уж, Андрей… Родня иногда так прижмёт, что никакой чужой враг не сравнится.
По вечерам мы сидели на кухне и лихорадочно просматривали объявления об аренде. Цены за последний год в нашем городе взлетели так, будто люди сдавали не старые квартиры, а дворцы. За самую убитую однокомнатную на окраине просили столько, что нам пришлось бы отдавать больше половины одной зарплаты. А ведь нужно было кормить Егора, покупать ему одежду, платить за садик, да и на моей фабрике задержки с выплатами случались нередко.
— Ничего, Марин, выберемся, — говорил Андрей, сидя за столом и устало растирая переносицу. Перед ним стояла кружка крепкого чая, давно остывшего. — Завтра съезжу посмотрю один вариант. Мужик из дизельного цеха сдаёт половину дома ближе к выезду из города. Далеко, конечно, зато цена терпимая.
— Андрей, а как же всё, что мы здесь сделали? — у меня снова сжалось внутри. — Мы ведь только весной плитку в ванной переложили. Ты сам после смены до ночи возился.
— Смеситель сниму, — жёстко сказал он. — И трубы срежу, если понадобится. Я за ними через весь город на перекладных ездил, на оптовой базе покупал. Своё я им оставлять не собираюсь.
Договорить мы не успели. В прихожей снова противно заскрежетал ключ в замке.
Я вздрогнула всем телом. Егор, услышав звук, замер посреди комнаты и сильнее прижал к себе свой трактор.
На этот раз Валентина Сергеевна пришла не одна. За её спиной, звонко цокая высокими каблуками по нашему линолеуму, вошла Алина — та самая невеста Дмитрия.
Она выглядела так, будто собиралась не квартиру смотреть, а на вечеринку: короткая кожаная куртка, яркий макияж, длинные ногти со сложным рисунком. Едва переступив порог, Алина начала брезгливо оглядывать прихожую, щуря густо накрашенные глаза.
— Вот, Алиночка, проходи, не стесняйся, смотри, — засюсюкала мама таким ласковым голосом, каким со мной уже давно не разговаривала. На нас она даже не взглянула. — Дом, конечно, старый, зато планировка удобная. И до твоего института совсем близко.
— Мама, вы почему опять вошли без звонка и без предупреждения? — я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — Мы, между прочим, ужинаем.
— В своё жильё я предупреждать не обязана! — отрезала Валентина Сергеевна. — Мы по делу пришли. Алине надо посмотреть, что из мебели здесь можно оставить, а что вы будете увозить, чтобы потом не мешалось, когда они начнут всё переделывать под себя.
Алина тем временем, будто меня вообще не существовало, прошла мимо прямо на кухню. Она провела пальцем по дверце шкафчика, которую я сама красила всего три месяца назад, и недовольно скривилась.
— М-да… цвет, конечно, деревенщина, — процедила она, обращаясь к Валентине Сергеевне. — Это старьё всё равно придётся выбрасывать. Вы же говорили, тут кухонный гарнитур нормальный, почти новый.
От такой бесцеремонности у меня на несколько секунд пропал голос. Андрей медленно вышел из кухни и остановился в дверном проёме. В рабочей куртке, широкий в плечах, с тяжёлым взглядом, он выглядел так, что Алина невольно отступила на шаг назад, ближе к Валентине Сергеевне.
— Кухню мы покупали на свои деньги, — холодно сказал Андрей. — Три года назад. Брали подержанную, а Марина сама доводила её до ума.