Щёки у Валерии пошли неровными багровыми пятнами, губы мелко задрожали. Она резко сглотнула, будто ей стало трудно дышать, и поспешно отвела глаза от экрана.
— Мама, ты это к чему вообще? — голос у неё сразу стал высоким, злым, почти визгливым. — Ты что, следила за мной? Ты в своём уме, такие проверки устраивать?
Я уже понимала: она не собирается ни просить прощения, ни объясняться. Она выбрала нападение, потому что защищаться ей было нечем.
— С головой у меня всё нормально, Валерия, — ответила я тихо, но твёрдо. — И память, как оказалось, тоже меня не подводит. Чего не скажешь о твоей совести.
Я не отвела взгляда. Мне хотелось, чтобы она хотя бы на секунду почувствовала тяжесть того, что сделала.
— Да что ты раздуваешь? — вспыхнула она. — Ну взяла я несколько тысяч гривен. И что? Мне они нужнее. У меня семья, ребёнок, кредиты. А тебе-то на что? Ты всё равно дома сидишь целыми днями!
Её лицо перекосило от злости. Но больше всего в этой злости было не раскаяния, а раздражения от того, что её поймали.
— Эти деньги нужны мне, чтобы жить, — сказала я, стараясь не сорваться. — Чтобы покупать лекарства, продукты, платить за свои нужды и не зависеть от людей, которые считают нормальным лазить по моим вещам. Ты ведь не просто брала деньги, Валерия. Ты заставляла меня думать, что я теряю разум. Ты видела, как я переживаю, как меряю давление, как боюсь стать беспомощной и никому не нужной. И всё равно продолжала спокойно вытаскивать купюры из моего конверта.
Она вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.
— Опять ты всё переворачиваешь! Я собиралась вернуть с зарплаты. Просто не успела сказать. Вечно ты выставляешь меня чудовищем!
Валерия схватила сумку и начала торопливо в ней копаться, нервно дёргая молнию.
Я тоже поднялась. Внутри всё дрожало, но голос оставался ровным.
— Возвращать уже ничего не нужно. И брать больше ты тоже ничего не будешь. С сегодняшнего дня эта квартира для тебя закрыта, пока ты не научишься уважать мать и чужой труд.
Я подошла к входной двери и широко её открыла.
— Забирай ребёнка. Оставь запасной ключ и уходи.
— Да пожалуйста! — выкрикнула она, с силой бросив ключи на тумбочку в прихожей. — Сиди одна со своими деньгами! Раз тебе эти бумажки дороже родной дочери. Потом сама прибежишь просить прощения!
Она схватила испуганного внука за руку и почти бегом вылетела на лестничную площадку. Дверь за ними захлопнулась глухо и окончательно.
Я повернула замок два раза. Потом ещё несколько секунд стояла, держась рукой за ручку, будто боялась, что ноги откажутся меня держать.
В квартире стало невероятно тихо. Тишина была плотной, тяжёлой, но в ней не было страха. Я не заплакала. Слёз почему-то не осталось. Была только опустошённость, усталость до ломоты в костях и странное, почти непривычное облегчение.
Утром я собралась, положила в сумку паспорт и пошла в ближайшее отделение банка. Там открыла счёт, оформила карточку, а после подала заявление, чтобы пенсию и все положенные выплаты с этого месяца переводили только безналично. Конверты с наличными мне больше были не нужны. Я больше не хотела сидеть и гадать, сколько купюр исчезло на этот раз и не сходит ли с ума старая женщина.
Минуло несколько недель.
Валерия не звонила и не появлялась. Она, видимо, решила обидеться и молчанием наказать меня. Наверное, ждала, что я первой не выдержу, приду мириться, ещё и принесу очередную помощь в конверте. Но я не пошла.
Впервые за долгое время я начала тратить свою пенсию на себя без чувства вины. Купила новые шторы, на которые давно смотрела в магазине. Записалась в поликлинике на курс лечебного массажа. Стала чаще брать хорошие фрукты, а не самые дешёвые и помятые, как раньше.
Постепенно я заметила, что внутри стало спокойнее. Давление перестало прыгать от каждого шороха. По ночам я снова начала спать крепко, не просыпаясь с липким страхом и мыслью, что память меня предала.
Вчера вечером я сидела на кухне, грела ладони о чашку травяного чая и смотрела на новую пластиковую карточку, лежавшую на столе. Маленький кусочек пластика почему-то казался мне символом защиты.
Впервые за многие месяцы я чувствовала себя дома в безопасности.
И всё же вопрос не отпускал: можно ли простить родную дочь, которая тайком берёт деньги у матери и оправдывает это тем, что ей «нужнее»? Или такое предательство сжигает даже те мосты, которые, казалось бы, не должны рушиться никогда?