Ирина, не глядя на мужа, быстро пихнула его локтем под рёбра, будто предупреждая: молчи.
— Вот видишь, я же тебе сколько раз говорила — не смей брать Маринины вещи! — тут же продолжила она свой спектакль, уже обращаясь к Марине.
Она шумно всхлипнула, запрокинула голову и приложила ладонь к груди.
— А он всё по-своему! Уперся, и всё тут!
— Не сочиняй, Ирина, — холодно перебила её Марина. — Я всё прекрасно слышала.
— Марин, ну мы же не чужие люди…
Ирина выдавила слезу и демонстративно провела пальцами по щеке, размазывая мокрую дорожку.
— Если бы моя мать это увидела, она бы в гробу перевернулась! Родную сестру за порог выставлять — это грех! Бабушка ведь нас обеих любила!
Имя покойной бабушки ударило по Марине сильнее всего. Именно бабушка оставила ей эту дачу — не просто так, а потому что последние пять лет Марина была рядом: мыла, кормила, возила по врачам, ночами не спала. А Ирина в те годы появлялась разве что на словах, каждый раз прикрываясь делами, усталостью и вечной занятостью.
— Завтра в девять утра, Ирина, — произнесла Марина ровно.
Она повернулась к выходу, но у самой двери остановилась.
— И имейте в виду: если из дома исчезнет хоть одна коробка, хоть одна вещь — я проверю всё.
После этого она вышла на крыльцо, подняла свою пустую брезентовую сумку и направилась к калитке.
Вслед ей полетели уже не мольбы. Ирина сорвалась окончательно: визжала, сыпала проклятиями, обвинениями, вспоминала грехи и родню. Кричала, что Марина ещё поплатится за свою жестокость, что подавится этой дачей, что жадность её погубит, а их ноги здесь больше никогда не будет.
Марина не обернулась ни разу. Она села в машину, спокойно завела двигатель и выехала на дорогу.
На другой день она приехала в садовое товарищество не к девяти, а ровно в половине девятого. Нарочно. Захотела застать всё без лишних приготовлений.
Рядом, на пассажирском сиденье, устроился Дмитрий — сосед с золотыми руками, которого знали во всём товариществе. На коленях у него стоял тяжёлый металлический ящик с инструментами. В бардачке лежал новый дверной замок, ещё блестящий от заводской смазки.
Калитка и ворота оказались распахнуты настежь.
Марина выключила мотор.
Дом встретил их сыроватой утренней тишиной. Она поднялась на крыльцо, потянула дверь — та поддалась сразу. Никто даже не запер.
Ирина с Андреем уехали.
На кухне всё осталось так, как было вчера: рыбная чешуя, очистки, липкие пятна на столе. Ситцевая скатерть впитала жир так глубоко, что спасать её уже не имело смысла. Грязная посуда громоздилась в раковине, мусорное ведро было набито до краёв и пахло кислым.
Коробки с лучшими яблоками, разумеется, исчезли. Не осталось и начатой бутылки вишнёвой наливки, которая стояла на подоконнике, не говоря уже о полных. Даже старые резиновые сапоги Марины, стоявшие в сенях, прихватили с собой. Похоже, просто из мелкой злобы.
Дмитрий занёс ящик в дом, поставил его у порога, внимательно осмотрел замочную скважину и достал отвёртку.
— Меняем? — коротко спросил он.
— Меняем, Дима, — кивнула Марина.
Она прошла к окнам и распахнула их настежь, впуская в комнаты свежий воздух. Хотелось как можно скорее выгнать из дома тяжёлый, неприятный запах чужого пребывания. Потом Марина взяла в ванной мокрую тряпку и начала оттирать стол.
Да, урожай яблок пропал. Несколько бутылок наливки тоже. Постельное бельё придётся отдавать в химчистку. Любимую скатерть, скорее всего, выбросить.
Но за спиной уже уверенно скрежетал металл: Дмитрий разбирал старый замок, вынимая из двери изношенную сердцевину. И под этот звук Марина вдруг ясно поняла: всё могло закончиться куда хуже.
Она вытерла со стола рыбную чешую и сбросила её в мусорное ведро.
Теперь можно было взять корзины и сходить за грушами.
Больше её дачу, кроме неё самой, защищать было некому. И, как ни странно, в этом было что-то очень правильное.