Стоило Марии признаться Наталье Викторовне в какой-нибудь неловкости, рассказать о промахе или просто показать слабое место, как это почти сразу возвращалось к ней — уже в виде колких замечаний, намеков и назиданий.
— Ты Алексея слишком распускаешь, он у меня к подобной несерьезности не приучен.
— У нас в семье так не делали.
— Если хочешь, чтобы муж рядом остался, придется очень постараться.
Наталья Викторовна действовала неторопливо, но настойчиво. День за днем она выстраивала свою систему, где главная роль принадлежала ей — непогрешимой матери, знающей все лучше всех. Алексей в этой системе был драгоценным сыном, почти наследником, а Мария — временной кандидаткой, которую будто все еще проверяли на пригодность. И конца этому испытанию не предвиделось.
Тогда Мария впервые по-настоящему поняла, почему прежняя жена Алексея не выдержала и ушла. Но отступать было уже поздно: она носила под сердцем первенца. А дальше, с годами, давление только усиливалось.
Мария постепенно замкнулась. Она перестала делиться с Натальей Викторовной личным, отвечала ровно, вежливо, без лишних подробностей и старалась держать дистанцию. Однако укрыться от пристального внимания свекрови оказалось невозможно. Самым уязвимым местом стал тот, кому Мария доверяла больше всех, — собственный муж.
У Алексея от матери не было тайн. Ни одной. Границы их отдельной семьи, которые Мария пыталась выстроить с таким трудом, для него словно вообще не существовали. Ей все чаще казалось, будто она живет в доме со стеклянными стенами: каждый ее шаг, каждое слово и каждая покупка тут же становятся известны Наталье Викторовне.
Однажды, после долгого декрета и месяцев жесткой экономии, Мария получила первую нормальную зарплату и решилась купить себе хорошие зимние сапоги за шесть тысяч гривен. Она долго ходила вокруг этой покупки, сомневалась, считала деньги, но старые сапоги уже почти развалились, а новые были теплыми, удобными и, главное, действительно нужными. Вечером она с улыбкой примерила их перед зеркалом и показала Алексею. Тот равнодушно кивнул и сказал, что выглядят нормально.
На следующее утро, в субботу, зазвонил телефон. В голосе Натальи Викторовны было столько нарочитого сочувствия, что Марии сразу стало не по себе.
— Машенька, Алексей мне сказал, что ты сапоги купила… за шесть тысяч. Ну что ж, твое право, конечно. Только мы в свое время сперва о детях думали. Девочке куртка нужна, мальчику — ортопедическая обувь. А ты, похоже, решила из себя светскую даму изобразить? Понятно.
У Марии будто потемнело перед глазами. Она почти бегом вышла к мужу.
— Зачем ты ей это сказал? — сорвалось у нее. — Зачем? Это мои деньги, я их сама заработала! Я же просила не вмешивать твою маму в наши расходы!
Алексей посмотрел на нее с искренним недоумением, будто она устроила скандал на пустом месте.
— И что тут такого? Это моя мама. Мы просто разговаривали. Почему ты опять раздуваешь проблему? Тебе жалко, что она знает?
Так повторялось постоянно. Наталья Викторовна могла узнать об их планах на отпуск раньше самой Марии. Она была в курсе каждой детской простуды, каждой плохой оценки, каждого рабочего успеха Марии — причем любой успех тут же обесценивался фразами вроде: «Ну, начальником отдела ее все равно не поставят». Алексей пересказывал матери даже Мариины жалобы на усталость, а потом они вдвоем снисходительно посмеивались над ее «чрезмерной впечатлительностью».
Но самым болезненным рычагом в руках мужа стали деньги. Алексей очень быстро понял: финансы можно превратить в поводок, на котором удобно удерживать жену и добиваться от нее покорности.
Однажды в мае Наталья Викторовна снова заговорила тоном, не допускающим никаких возражений.
