— Стоит накопиться усталости и обидам, и хватает самой маленькой причины, чтобы всё полыхнуло, — продолжил Дмитрий. — Не обязательно кто-то должен быть злым или виноватым. Просто внутри у всех уже слишком много горючего.
Алина открыла рот, собираясь поспорить, но тут же замолчала. В этих словах была неприятная, но честная правда.
— Я ведь правда хотела помочь, — едва слышно сказала она.
Спустя два дня она всё-таки не выдержала. Ваза всё это время стояла в углу комнаты. Её неровные стенки будто ловили взгляд Алины и молча напоминали о том разговоре, который уже нельзя было повернуть назад.
Алина взяла вазу и отвезла к матери.
Елена Сергеевна, увидев подарок, просияла:
— Господи, какая прелесть! Посмотри, какой оттенок… будто кусочек солнца внутри застыл. Спасибо тебе, доченька.
Алина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой.
— Мам, только… пожалуйста, не ставь её на самое видное место. Пусть лучше где-нибудь сбоку постоит, хорошо?
Елена Сергеевна посмотрела на дочь пристально, но расспрашивать не стала. Она просто подошла и крепко обняла Алину.
— Хорошо, — тихо ответила она. — Постоит там, где надо.
Прошёл год.
Однажды в общем чате бывших однокурсников появилось фото со встречи выпускников. На снимке все смеялись: кто-то поднимал бокал, кто-то обнимал соседа за плечи, кто-то махал в камеру.
Под фотографией Марина оставила короткий комментарий: «Как приятно видеть, что у всех всё сложилось. Очень рада за каждого».
Алина перечитала эти слова несколько раз, и внутри у неё болезненно сжалось. Она уже набрала в мыслях: «Марин, прости меня», но пальцы так и остались неподвижно висеть над клавиатурой. Любые фразы казались запоздалыми и беспомощными.
Позже она заметила, что Марина убрала почти все старые фотографии, где они были вместе. Остался только один снимок — с выпускного. На нём они держались за руки и смеялись так искренне, будто впереди не могло случиться ничего плохого. Подписи под ним не было. Просто кадр. Немой знак того, что когда-то существовало, но уже не возвращалось.
Марина постепенно пропала из их общей жизни. На сообщения не отвечала, в чаты больше не заходила. До Алины через общих знакомых доходили лишь обрывки новостей: Марина снова работает с глиной, но теперь не на заказ и не ради продаж, а только для себя. Говорит, что больше не хочет никому объяснять, почему её труд имеет цену.
Алина не стала пытаться вернуть прежнюю близость. Она понимала: сказано было слишком много. И слишком долго под видом заботы копились упрёки, раздражение и чужая боль.
Иногда вечерами она задерживалась на кухне, смотрела в тёмное окно и думала о том, что они с Мариной, по сути, стремились к одному и тому же — к признанию, к опоре, к ощущению, что их понимают. Только шли разными путями. А потом эти пути разошлись настолько далеко, что между ними уже не осталось мостов. Параллельные линии почти никогда не встречаются.
Ваза так и осталась у Елены Сергеевны. Мать поставила её в дальнем углу гостиной, туда, куда по вечерам ложился мягкий золотистый свет. В этих лучах глина выглядела не грубой и кривоватой, а тёплой, почти живой.
Когда Алина приезжала к матери, она всякий раз замечала вазу и почти сразу отводила глаза.
Но однажды, оставшись в комнате одна, пока Елена Сергеевна хлопотала на кухне, Алина подошла к ней ближе. Осторожно провела пальцами по неровному краю, задержала ладонь на шершавой поверхности.
— Прости, — прошептала она так тихо, что эти слова растворились в комнате.
И вдруг стало немного легче. Не потому, что прошлое исправилось. И не потому, что боль исчезла. Просто Алина впервые перестала искать виноватого. Иногда рушат не люди, а усталость, недосказанность и обстоятельства. Дмитрий был прав: дружба может быть настоящей, но деньги всё равно способны развести людей по разные стороны.