— И после всего этого ты ещё мелочь пересчитываешь?!
Алина машинально выставила ладони вперёд, словно пыталась остановить не только Марину, но и саму ссору.
— Подожди, Марин, не начинай. Я ведь не говорю, что вещь плохая. Дело в другом: мы заранее ничего не обсудили. Ты просто принесла и назвала сумму, а я должна согласиться. Так не делается.
— Так не делается? — Марина уже почти сорвалась на крик. — А высчитывать, хватит ли завтра на молоко детям, — это, по-твоему, нормально? Тебе-то легко рассуждать! Сидишь себе в поликлинике, смены расписаны, зарплата капает, дома муж, который зарабатывает прилично. А мне как выкручиваться?
Попала она безошибочно — туда, где у Алины и так давно всё болело.
— Да при чём здесь деньги! — голос Алины резко сорвался выше, и она сама испугалась этого звука. — Я вообще эту вазу не хотела! Понимаешь? Я с детства терпеть не могу керамику. У бабушки весь сервант был заставлен тяжёлыми глиняными кувшинами и горшками. Я их бесконечно мыла, вытирала пыль, а однажды разбила один — так она потом мне душу вымотала до нитки. Я попросила тебя сделать вазу не потому, что она мне была нужна. Я хотела, чтобы ты сама увидела: у тебя получается. Что ты не просто «мама в декрете», которую все жалеют, а человек, способный создавать красивые вещи. И зарабатывать на этом тоже.
Марина будто окаменела. Румянец с её лица сошёл, кожа стала бледной, почти пепельной.
— Значит, помочь решила? — тихо, сдавленно уточнила она. — Заказала из жалости? Чтобы я, бедная несчастная, наконец-то «поверила в себя»? Ты вообще слышишь, что говоришь?
Алина мгновенно поняла: фраза прозвучала совсем не так, как она хотела. Но вернуть её назад уже было невозможно.
— Нет, Марин, я не это имела в виду… — поспешно начала она.
Только Марина больше её не слышала.
— Самое больное знаешь что? — теперь она говорила ровно, почти без выражения, и от этой ледяной тишины становилось страшнее, чем от крика. — Ты всегда такая. Смотришь на меня сверху и думаешь: «Бедная Марина, надо её выручить». А я не хочу быть бедной. Не хочу быть твоим добрым делом. Я хочу быть рядом с тобой на равных.
Она резко схватила пакет, подхватила вазу и сунула её обратно так грубо, что глина тяжело стукнулась о пол. Ваза не раскололась, но звук вышел такой глухой, будто трещина прошла не по ней, а где-то внутри.
— Забирай, — бросила Марина. — Поставь у себя. Или выброси. Мне всё равно. Не нужны мне ни твои деньги, ни этот хлам.
Дверь с силой захлопнулась. Алина осталась одна в прихожей, не двигаясь, с ощущением, будто пол под ногами внезапно стал пустотой.
На следующий день у Алины была смена. В коридоре поликлиники на жёстком стуле сидела женщина с маленьким сыном. Мальчику было лет пять; он теребил мамин рукав и тихо канючил:
— Мам, пить хочу…
Женщина устало вздохнула, порылась в сумке и достала пластиковую бутылку. На донышке плескалось совсем немного воды.
— Потерпи до дома, хорошо?
Ребёнок послушно кивнул, но глаза у него были такими, словно ждать он уже давно привык.
Алина стояла неподалёку, слышала этот короткий разговор, и вдруг у неё болезненно сжалось горло. Она быстро ушла в ординаторскую, налила полный стакан воды и вернулась к мальчику.
— Держи, — мягко сказала она. — Пей.
Он поднял на неё благодарный взгляд и жадно сделал несколько больших глотков.
Алина смотрела на него и думала о Марине. Ведь с ней было почти так же: она всё время ждала — денег, заказов, нормального отношения, справедливости. А на самом деле ей, наверное, больше всего хотелось услышать простое: «Я вижу, как тебе тяжело. Я рядом».
Вечером пришёл Дмитрий. Алина рассказала ему всё без утайки: и про вазу, и про ссору, и про те слова, которые уже нельзя было стереть.
Дмитрий слушал молча, не перебивая. Потом опустился на диван и взял со стола кружку с чаем.
— Знаешь, — произнёс он спокойно, — дружба и деньги редко проходят рядом без искр.