— А у меня иной раз даже на обычный хлеб денег не остаётся.
Алина крепче сжала телефон в ладони и почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.
«Так больше нельзя, нужно что-то придумать», — вертелось у неё в голове.
Только что именно? Просто перевести деньги — Марина ни за что не согласится. Упрётся, откажется, ещё и обидится. Гордая она была до невозможности.
С детских лет Марина любила возиться с лепкой. Сначала мяла пластилин, часами выводя какие-то фигурки, потом увлеклась глиной. В институтские годы она даже записалась на вечерние занятия по керамике: училась делать кружки, тарелки, небольшие статуэтки. И выходило у неё не как у всех. У её работ были чуть неровные, «дышащие» края, а глазурь растекалась мягкими пятнами, похожими на небо перед закатом.
Как-то Алина не выдержала и сказала:
— Марин, тебе бы попробовать это продавать. У тебя правда талант. Сейчас людям хочется чего-то живого, ручного, а не одинаковой заводской посуды.
Марина тогда только усмехнулась, но мысль, похоже, застряла у неё в голове. Через несколько дней она нашла на OLX недорогой гончарный круг, кое-как устроила его на застеклённом балконе и купила мешок глины. Первые чашки получились кривоватыми, зато с характером. Марина сфотографировала их при дневном свете и выставила на маркетплейс.
Минуло семь дней. Потом ещё семь. Заказов не появилось. Совсем ни одного.
Потом от Марины пришло голосовое сообщение:
— Всё, я сворачиваюсь. Кому это надо? Всем подавай подешевле, попроще, без этих ваших «сделано с душой».
Алина слушала и чувствовала, как её охватывает досада. Ей хотелось не просто подкинуть сестре денег, а напомнить Марине, что она умеет создавать что-то ценное.
И тогда Алина решила зайти с другой стороны. В одном журнале она увидела фотографию высокой напольной вазы — узкой, вытянутой, с мягкими линиями, словно из дорогого интерьерного салона. Она отправила снимок Марине и написала:
— Смотри, мне как раз нужна такая в прихожую. Возьмёшься? Только сразу скажи, во сколько обойдётся.
Марина будто ожила.
— Возьмусь! Конечно, сделаю! — в её голосе снова появился прежний задор, быстрый и тёплый. — Только цену надо прикинуть. Глина, глазурь, обжиг… Я всё посчитаю.
Дальше потянулись дни, а за ними недели. Алина ждала конкретной суммы, но Марина каждый раз уходила от ответа: то дети приболели, то она не успела, то никак не может понять, сколько часов ушло на работу.
Постепенно это начало выводить Алину из равновесия. Не сама цена её тревожила, а неопределённость. Она привыкла жить иначе: диагноз, схема лечения, сроки, результат. А здесь всё расплывалось в бесконечных «потом скажу» и «ещё надо подумать».
Спустя три недели Марина наконец приехала с готовой вазой.
Алина открыла дверь, увидела у неё в руках большой пакет, и сердце почему-то дрогнуло.
— Проходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Марина протащила пакет в прихожую, осторожно поставила его на пол и сняла упаковку.
Ваза оказалась по-настоящему красивой. Не безупречной, не глянцевой, как из магазина, но живой. Плавный силуэт, глубокий цвет старой меди с зеленоватым отливом, неровная поверхность, в которой чувствовались пальцы мастера, усилие и время.
— Ну вот, — Марина шумно выдохнула. — Готово. С тебя шестнадцать тысяч гривен.
Алина замерла.
Шестнадцать тысяч гривен. За одну вазу. В ближайшем мебельном салоне за эти деньги можно было набрать целый десяток похожих, пусть и пластиковых.
— Ты сейчас серьёзно? — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. — За такую сумму я же…
Марина вспыхнула сразу, будто её задели огнём.
— Что? Купишь фабричную бездушную штамповку? — голос у неё задрожал, но обида уже звенела в каждом слове. — Это ручная работа, Алина! Я три недели с ней возилась! Два раза обжигала, первая треснула, пришлось начинать заново! У меня пальцы в мозолях, у меня спина ноет!