С каждым днём он всё прочнее входил в её жизнь: по-хозяйски, без лишних церемоний, уверенно и даже грубовато. Ночами Артём брал её в объятия так, будто имел на это полное право, и Надежда, давно забывшая, что такое мужская близость, млела от этой напористой, почти первобытной ласки.
Дети о нём пока ничего не знали. В конце октября позвонила Валерия. Голос у дочери был усталый, раздражённый: у младшего, Ивана, обнаружились аденоиды, врач сказал — тянуть нельзя, нужна платная операция.
— Мам, выручи, а? Скинь хотя бы тысячу двести гривен. До Олеговой зарплаты вообще не доживаем, всё впритык.
Раньше Надежда уже через минуту полезла бы в шкаф, достала бы свою заначку и побежала переводить деньги. Но сейчас за её спиной стоял Артём. Он обхватил её за талию, прижался губами к самому уху и негромко, но жёстко прошептал:
— Не вздумай. Привыкнут на тебе ездить. Ты мать, а не банкомат.
Надежда судорожно сглотнула.
— Нет у меня, Валерия, — выдавила она в трубку. — Совсем нет. На таблетки всё ушло, давление опять скачет.
— Мам, ты серьёзно? — дочь явно растерялась. — У тебя же всегда хоть что-то было… Ладно, потом наберу.
Связь оборвалась. Надежда ещё несколько секунд держала телефон в руке и смотрела на погасший экран. Пальцы дрожали.
— Умница, — Артём поцеловал её в затылок. — Так и надо. Они решили, что ты только ради них и живёшь. А ты женщина ещё хоть куда. Нам с тобой, между прочим, сарай перекрывать надо, забор доделывать. И ещё я одно дельце присмотрел, Надежда.
Она обернулась к нему, тревожно заглянула в лицо.
— Какое ещё дело?
— Тут один мужик в районе пилораму продаёт, — Артём понизил голос, будто речь шла о большой тайне. — Отдаёт почти задаром, потому что долги прижали. Всего шестьсот тысяч гривен. Если сейчас успеть, через год мы с тобой будем жить как люди. Я сам у станка встану, опыт у меня есть. А ты будешь бумаги вести, расчёты. Ты же у меня голова, в магазине раньше работала?
— Работала… — тихо ответила Надежда.
У неё перехватило дыхание. Шестьсот тысяч — почти всё, что оставалось после продажи родительского дома. Деньги лежали на срочном вкладе в банке. Она берегла их на чёрный день: то на похороны, то на внезапную беду, то детям, если уж совсем прижмёт.
— Вот сама и прикинь, — Артём крепче прижал её к себе, положив подбородок ей на плечо. — Будем не на чужого дядю гнуть спину, а на себя. Купим тебе нормальную машину. Будешь ездить красивая, в юбке, с причёской. А то ходишь в этом старом халате, как бедная родственница. Мне за тебя обидно, слышишь? Ты у меня женщина видная.
Ноябрь пролетел будто в полусне. Артём действовал осторожно, без нажима, и прямо о деньгах почти не говорил. То возвращался с базара с куском свежей свинины, сам доставал мясорубку, крутил фарш, лепил котлеты.
— Ешь, Надежда. Тебе мясо нужно, а то опять вся белая ходишь.
То приносил от какого-то знакомого «золотое» колечко с мутным камешком. Позолота на нём местами уже облезла, но Надежда надела подарок на палец и не снимала даже у раковины, когда мыла посуду.
— Мы с тобой ещё не старики, — любил повторять Артём по вечерам, подливая ей сладкой домашней настойки на смородине. — Мы в самом соку. Просто дети твои этого не видят. Они тебя за человека не держат. Сын когда последний раз приезжал? Полгода назад? А дочь? Только когда деньги нужны. А я рядом. Я с тобой до конца. Мне от тебя ничего не надо, только чтобы ты улыбалась.
Настойка была тягучая, приторная, быстро била в голову. Надежда пьянела с пары рюмок. Мысли расплывались, а старые обиды на детей, копившиеся годами, поднимались изнутри тяжёлым тёмным комом.
«А ведь правда, — думала она ночами, глядя в потолок, пока Артём рядом громко сопел и закидывал на неё тяжёлую волосатую ногу. — Валерия приедет — сразу нос воротит: “Ой, мам, у тебя в туалете сыростью пахнет”. Дмитрий только посмеивается: “Мам, ну ты совсем древняя, ноутбук себе купить не можешь”. А Артём меня жалеет. Он мужик простой, зато настоящий».
В середине ноября Артём вернулся домой мрачнее тучи. На все вопросы Надежды только отмахнулся, молча достал бутылку и налил себе почти полстакана водки.
— Что случилось, Артём? — она присела рядом на табурет и осторожно провела ладонью по его широкой спине.
— Да что… Уходит пилорама, — глухо сказал он. — Хозяин заявил: если до конца недели аванс не внесу, отдаст другим людям из района. Всё сорвётся, Надежда. Всё. А я уже и насчёт делянки договорился, и кому доску сбывать — тоже прикинул. Да чего уж теперь говорить… Не было у меня счастья и, видно, не будет.
Он наклонился и уткнулся лицом в её ладони. Надежда увидела, как у него на глазах блеснула влага, и сердце её окончательно дрогнуло. Такой сильный, крепкий мужчина плакал у неё на коленях.
— Не надо, Артём… не плачь, — прошептала она, целуя его в темнеющий, уже редеющий затылок. — Сколько нужно?
— Да хотя бы четыреста тысяч гривен, — пробормотал он сквозь пальцы. — Остальное хозяин под расписку согласен подождать. Только где я их возьму? У меня на счету сто двадцать тысяч было, да и те на инструмент почти все ушли…
— Я дам, — вдруг твёрдо сказала Надежда. — Завтра поедем в райцентр, в банк. У меня есть.
Артём поднял голову. Глаза у него уже были сухими, зато лицо выражало такое потрясение, такую благодарность, что Надежда окончательно поверила: она поступает правильно, почти благородно.
— Надежда… — он схватил её руки и начал целовать пальцы. — Да я же для тебя… Да я эту пилораму на тебя оформлю! Ты у меня директором будешь, главным человеком!
— Ой, какой из меня директор… — смутилась она.
Но внутри разлилось горячее, сладкое чувство гордости.
На следующий день они поехали в банк. Надежда сняла четыреста восемьдесят тысяч гривен — всё, что хранилось на срочном вкладе. Молодая сотрудница за стойкой с сомнением поглядывала то на неё, то на Артёма, который держался чуть в стороне у рекламного стенда и лениво перебирал ключи в руке.
— Надежда Сергеевна, вы точно уверены? При досрочном снятии проценты сгорают. Вы потеряете почти шестнадцать тысяч гривен.
— Снимайте, — строго произнесла Надежда. — На дело нужно.
Конверт с деньгами Артём забрал сразу у крыльца банка. Сунул его во внутренний карман куртки, тщательно застегнул молнию и впервые не обнял её, не поцеловал, а только деловито кивнул.
— Молодец, Надежда. Сейчас я к хозяину съезжу, предварительный договор оформлю. А ты садись на автобус и езжай домой, будь дома.