Надежда очнулась ещё затемно, около половины шестого: за окном надрывался соседский пёс, лаял так, будто на двор забрался вор. Некоторое время она не двигалась, глядя в потолок, где у самого карниза вздулась и облезла старая побелка. В доме было тихо, только где-то в глубине негромко потрескивал остывающий котёл.
В пятьдесят семь лет утро, когда рядом никого нет, редко бывает добрым. Надежда опёрлась ладонью о продавленный край матраса, медленно поднялась, переждала привычную боль под левой лопаткой и, шаркая, пошла на кухню. У окна на столе стояла вчерашняя чашка с прилипшей к стенкам заваркой, а возле неё валялся мятый рекламный листок, который накануне кто-то просунул в калитку: «Ремонт крыш, заборов, спил деревьев. Быстро, качественно. Артём».
Она набросила халат, сунула ступни в старые галоши и вышла на крыльцо. На улице было мерзко: середина октября, холодная морось, а дорожка из глины от дома до калитки превратилась в скользкое месиво.
Забор между её двором и соседним участком давно держался на честном слове. Высокий штакетник, который ещё лет пятнадцать назад ставил её муж Григорий, перекосился, осел и теперь почти лежал на ржавой сетке-рабице. Возле него как раз возился какой-то мужчина. На нём была рабочая куртка, туго сидевшая на широких плечах, и вязаная шапка, надвинутая почти на глаза.
Он ловко поддевал доски ломом с гвоздодёром. Заметив Надежду, выпрямился, провёл рукавом под носом и улыбнулся. Зубы у него были мелкие, ровные, а глаза — светлые, чуть прищуренные, с хитринкой.
— Доброе утро, хозяйка! — окликнул он её через палисадник. Голос оказался низкий, густой, неожиданно приятный. — Не разбудил?
— Нет, — Надежда плотнее запахнула халат. — Ты к Сергеевне пришёл?
— К ней самой. Попросила забор подтянуть да крыльцо привести в порядок, а то там уже одна труха осталась. Меня Артём зовут.
— Надежда Сергеевна, — почему-то сухо представилась она.
— Да брось ты, Сергеевна, — Артём усмехнулся, легко перемахнул через завалившуюся секцию и очутился уже на её стороне. — Какая из тебя Надежда Сергеевна? Надежда — и всё. У меня тётка была Надежда, первая красавица на всю округу. Ты на неё похожа. Только уж очень печальная. Чего хмуришься?
— Забор мой завалил, вот и хмурюсь, — проворчала она, но с крыльца не ушла.
— Тоже мне забор, — он махнул рукой. — Он у тебя от сильного ветра сам бы сложился. Хочешь, завтра поставлю на нормальные столбы? Сейчас столбик недорого взять можно, я у знакомых на базе подешевле достану. Для тебя сделаю по-дружески, почти за полцены.
Надежда растерялась. За три года после смерти мужа она привыкла совсем к другому. Все мужчины, которых приходилось вызывать по объявлениям, держались с ней высокомерно, за любую мелочь ломили втридорога и смотрели так, будто перед ними беспомощная дурочка. Сын Дмитрий жить в посёлке не хотел: мотался по заработкам, устраивал свою жизнь в городе. Дочь Валерия постоянно сидела в долгах и приезжала раз в месяц — набрать в погребе банок с огурцами да перехватить «до зарплаты» тысячу-полторы гривен.
— Нет у меня сейчас денег на забор, — строго сказала Надежда. — Пенсия только пятнадцатого.
— Какие деньги, Надежда? — Артём подошёл ближе. Он был выше её, крепкий, сбитый, с широкими ладонями. — Ты лучше чаем угости. На улице такая сырость, что и собаку жалко выгнать. Есть чай с малиной? А забор я тебе пока подниму, укреплю, чтоб не валился.
Она постояла на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. И вдруг внутри тонко кольнуло давно забытое чувство — тёплое, сладкое, почти девичье: во дворе мужчина, сильный, простой, свой, будто и правда нужный в доме.
— Заходи, — сказала она наконец. — Чайник как раз горячий.
Артём вошёл в её жизнь не как герой из красивой сказки, а как человек с руками, которого в доме отчаянно не хватало. Уже в первый день он натянул сетку, поправил калитку, чтобы та больше не цепляла гравий, и прочистил забитую трубу под мойкой. Делал всё быстро, уверенно, без болтовни и жалоб.
К вечеру он принёс маленькую бутылку «Хортицы» и плавленый сырок.
— Давай, Надежда, по чуть-чуть. За знакомство, — сказал он и плеснул ей в рюмку. — Я мужик простой. Чем умею, тем и зарабатываю. Руки есть — значит, проживу. Жена у меня… — он тяжело вздохнул. — Да что уж. Три года как умерла. Рак. Всё вынес, все больницы обошёл, последние деньги туда унёс, а не вытянули. С тех пор один как палец. Так и перебиваюсь шабашками.
Он смотрел прямо, почти не моргая. В этом взгляде Надежде почудилась такая настоящая, мужская тоска, что у неё невольно сжалось сердце. Она вспомнила Григория. Последние пять лет перед инсультом он только лежал на диване, пил пиво и ругал власть перед телевизором. С ним она уже и забыла, как это — когда с тобой разговаривают просто так, по-доброму, по-человечески.
— Дети у тебя есть? — спросила она, пригубив горьковатую водку.
— Дочка есть… Только далеко, на Закарпатье. За военным замужем, почти не пишет. А дети, Надежда, сама знаешь: маленький — палец сосёт, вырастет — жилы тянет. Такая жизнь.
К концу недели Артём уже перебрался к ней из строительного вагончика, где, как он объяснил, «работяги ночами в карты режутся и спать не дают». Вещей у него оказалось совсем немного: спортивная сумка с несколькими футболками, потертые джинсы и ящик с инструментами.
Вёл он себя без стеснения, будто давно имел право на этот дом. На третий день после того, как они впервые оказались в одной постели, Артём поднялся раньше неё и нажарил картошки с салом.
— Ешь, моя королева, — сказал он, усмехаясь, и шлёпнул её ладонью по бедру. — А то совсем исхудала, одни косточки.
Надежда краснела, как школьница, закрывала лицо ладонями и смеялась. Ей казалось, что судьба в пятьдесят семь лет вдруг решила дать ей ещё одну попытку. Артём не говорил изысканных слов, зато хвалил её еду, называл «моя хозяюшка» и всё увереннее занимал рядом с ней место мужчины, которого она уже давно не ждала.