— Для кого она их вообще выращивает? — Лидия Юрьевна всплеснула руками. — Для кладбища, что ли?
Наталья побледнела, но не сорвалась на крик. Только губы у нее стали совсем тонкими.
— Для себя. Для дома. Для этого сада, — ровно произнесла она. — Сергей, я не позволю обрезать кусты почти до половины. Они сейчас в самом цвету.
Сергей устало выдохнул. Сначала он посмотрел на жену, потом перевел взгляд на мать. Мать была громче, старше и, как всегда, безошибочно давила туда, где у него быстрее всего сдавали нервы.
— Наташ, ну чего ты, правда, — пробормотал он, избегая ее глаз. — Маме ведь не просто так надо. Срежешь несколько веток, и всё. Новые вырастут.
— Не несколько, а девять! — мгновенно вмешалась Лидия Юрьевна, уловив, что сын уже почти на ее стороне. — Мне нужен приличный букет, а не три жалких палки.
Наталья медленно повернулась к мужу. В ее взгляде было столько тихого разочарования, что Сергей не выдержал и уставился в свою чашку, будто там мог найти спасение.
— Нет, — сказала она негромко, но твердо. — Это мои розы. И решать буду я. Если хочешь порадовать маму цветами, поезжай в магазин и купи ей хоть три дюжины гладиолусов.
— Слышал? — взвизгнула Лидия Юрьевна. — Ты слышал, как она со мной разговаривает? Сергей, я твоя мать! А она меня за человека не считает! Я ее, можно сказать, с первых дней на руках носила, квартиру продала, чтобы вы этот дом взяли, а она мне каких-то роз пожалела!
— Мам, хватит уже, — Сергей поставил чашку на перила и спустился с крыльца. — Наталья, не раздувай скандал. Срежь немного, и дело с концом.
Наталья посмотрела на него — на помятые домашние штаны, на вытянутую несвежую футболку, на это беспомощное выражение лица. И вдруг с болезненной ясностью поняла: защищать ее он не станет.
— Я сказала: нет, — отчеканила она. — Лидия Юрьевна, идите к своей подруге с покупным букетом или вовсе без него. Мой сад — не ваша личная оранжерея.
— Гадюка! — прошипела свекровь, отступая к калитке. — Настоящая гадюка подколодная! Ничего, за такую жадность Бог тебя еще накажет. Запомни мои слова!
Калитка захлопнулась так, что дрогнула сетка забора. Сергей еще несколько секунд стоял посреди дорожки, тер переносицу, потом молча развернулся и ушел в дом.
Наталья осталась одна среди своих роз. Она не двигалась и только чувствовала, как мелко подрагивают пальцы. Нет, о своем отказе она не жалела.
Ночь оказалась тяжелой и липкой. Духота висела в спальне, будто влажная простыня. Наталья долго не могла уснуть, переворачивалась с боку на бок, а Сергей почти сразу провалился в сон, предварительно включив кондиционер.
Она лежала с открытыми глазами и прислушивалась. Обычно любой шорох у забора поднимал тревогу: соседская овчарка начинала лаять первой, а следом отзывалась их старая такса Кузя, дремавшая в прихожей. Та, хоть и была уже глуховата, чужих возле участка чуяла безошибочно.
Но этой ночью стояла странная тишина. Настолько плотная, что от нее становилось не по себе.
Наталья проснулась еще до рассветной суеты — от смутного, неприятного ощущения, будто в доме или рядом с ним что-то нарушено.
Солнце едва поднялось. Комнату заливал бледный утренний свет. Она подошла к окну, которое выходило в сад, и несколько секунд просто не могла понять, что видит.
Клумбы с розами выглядели так, словно по ним прошелся тяжелый каток.
Земля была разворочена. Кусты выдернуты вместе с корнями и раскиданы по дорожкам. Стебли переломаны. Бутоны, над которыми она тряслась, которые берегла от дождя, жары и вредителей, валялись в грязи, раздавленные в розово-красную кашу.
Куст «Вильяма Шекспира» был искромсан так, будто его рвали руками, не обращая внимания на шипы.
«Пьер де Ронсар» лежал набок, придавленный тяжелым дорожным камнем, который кто-то специально сдвинул с места.
Наталья не закричала. Она спустилась в сад, прошла между изувеченными кустами и опустилась на колени прямо посреди этого разгрома. Потом подняла с земли единственный почти целый бутон «Леонардо да Винчи».
Срез был рваным и кривым. Кора на стебле содрана лохмотьями, словно цветок не обрезали секатором, а выкручивали, выдирали живьем.
— Кузя, — хрипло позвала Наталья.
Старая такса выбралась из своей будки и подошла, виновато помахивая коротким хвостом.
— Почему ты молчала? — прошептала хозяйка.
Собака была пожилая, слышала уже не так хорошо, как раньше, но Наталья знала точно: если бы в сад забрался чужой, Кузя подняла бы такой шум, что проснулись бы все соседи.
А ночью она не гавкнула ни разу.
Значит, пришедший не был для нее чужим. Его запах она знала. Его походку тоже.
Лидия Юрьевна всякий раз, когда заходила «проведать сына», подкармливала Кузю сосисками. Для таксы свекровь давно числилась своей.
Сергей вышел на крыльцо, щурясь от яркого утра, и застыл. Чашка выскользнула из его пальцев, ударилась о ступеньку и покатилась вниз.
— Это… что за чертовщина? — выдохнул он, спускаясь в сад.
Наталья не ответила. Она сидела на корточках, обхватив себя руками, и смотрела на то, что еще вчера было ее гордостью.
— Кто это сделал? — Сергей подошел ближе. — Воры? Но зачем ворам топтать цветы? Это же просто вандализм какой-то…
— Спроси у своей матери, — тихо сказала Наталья.
Голос у нее был низкий, почти спокойный, но в нем звенело такое напряжение, что Сергей вздрогнул.
— Мать тут при чем? — машинально возразил он, и Наталья сразу уловила знакомую защитную нотку. — Ты опять на нее думаешь?
— Посмотри внимательнее, — произнесла Наталья и медленно указала на рыхлую землю возле уничтоженных кустов.