Марина подалась вперёд и пристально всмотрелась ему в лицо, будто хотела поймать хоть малейшее смущение.
— А к Кристине из тридцатого дома у тебя, значит, время находится? — голос её дрогнул, но тут же стал острым. — Всё село уже языки чешет, Андрей. Женщины мне в глаза ухмыляются. Ты зачем меня перед людьми позоришь?
Андрей густо покраснел. Тряпку, которой только что натирал ключ, он швырнул на крыло трактора. Потом выпрямился и ответил негромко, но так твёрдо, что Марина даже не сразу узнала в нём прежнего послушного парня:
— А с чего мне прятаться, Марин? Ты в городе себе судьбу устраивала, ребёнка родила. Я тебя не осуждаю, это твоё дело. Но и у меня теперь своя дорога. Кристина добрая, спокойная, порядочная. Мы с ней к осени расписаться хотим.
Марина отшатнулась, будто получила пощёчину. На миг она растерялась, но растерянность тут же сменилась злостью. Перед ней стоял тот самый Андрей, который когда-то ловил каждое её слово, а теперь спокойно, без оправданий говорил о другой женщине.
— Расписаться? — процедила она сквозь зубы. — Ну что ж. Ещё поглядим, как вы там распишетесь.
Она резко развернулась и пошла прочь. Слёзы сами катились по щекам, и от этой боли внутри всё сжималось.
Потянулись тяжёлые, мутные дни. Марина заперлась в доме и почти не показывалась на улице. Только с маленьким Матвеем иногда выходила на крыльцо, да и то ненадолго. На окнах она задёрнула занавески, чтобы не видеть соседских взглядов и не замечать, как женщины шепчутся у плетней, косясь на её дом.
По ночам сон не приходил. Марина ворочалась на постели, сжимала подушку и снова, и снова прокручивала в голове одно и то же: как он посмел? Разве она хуже? Разве не красивее? Разве не городская, не такая, как эта тихая деревенская Кристина? От обиды и ярости у неё пропал аппетит. Еда казалась безвкусной, ком застревал в горле, и уже через неделю лицо её осунулось.
Но отступать Марина не собиралась. Если разговоры не подействовали, значит, нужно было искать другой способ. Она решила во что бы то ни стало вытолкнуть соперницу из жизни Андрея.
Сперва Марина принялась распускать слухи. Выгонит корову к стаду и будто между прочим бросит женщинам:
— А про вашу Кристину, говорят, в райцентре всякое рассказывали. Пока Андрей служил, она там с шофёрами крутилась. Мне девчонки из техникума передавали.
Только село этим разговорам не слишком верило. Кристину знали с детства: тихая, домашняя, лишнего слова не скажет. Поэтому Маринины намёки женщины слушали, переглядывались, пожимали плечами, но всерьёз не принимали.
Тогда Марина решила действовать прямее. Однажды вечером она подкараулила Андрея возле магазина. Нарочно перехватила подол юбки чуть выше, подошла почти вплотную, легко коснулась его плеча и заговорила мягко, вкрадчиво:
— Андрюш, вспомни, как нам хорошо было за речкой. Неужели всё забыл? Приходи сегодня. Мать в ночную смену уйдёт, никто не помешает.
Андрей только резко мотнул головой, отступил на шаг и, не сказав ни слова, быстро зашагал прочь.
После этого злость окончательно застлала Марине глаза. В субботу вечером, когда село уже погрузилось в темноту, она взяла из солонки полную горсть крупной соли, вышла из дома и направилась к Кристининой калитке. Подойдя к порогу, она щедро рассыпала соль прямо перед дверью и, сжав губы, зашептала:
— Чтоб всё у вас пересохло, чтоб разошлись вы в разные стороны, как корабли по морю.
Марина была уверена, что её никто не заметил. Но старая бабушка Кристины, баба Тамара, как раз в ту минуту закрывала ставни изнутри. Через узкую щель она увидела всё до последнего движения.
Наутро Марина вышла на крыльцо и застыла. Прямо у её собственной двери, на вымытых досках, белела ровная плотная полоска соли. Баба Тамара, видно, не осталась в долгу и вернула «подарок» туда, откуда он пришёл.
С того дня будто сама себя Марина и накликала. Всё в доме пошло наперекосяк.
Первой беда случилась с баней. В среду Марина затопила печь — хотела искупать Матвея. Дрова занялись быстро, огонь пошёл весело, но вдруг дым повалил не в трубу, а в предбанник и мыльную. Марина выскочила наружу, задыхаясь, кашляя и вытирая слезящиеся глаза. Потом выяснилось: в старой кирпичной кладке, прямо посреди дымохода, отвалился большой кусок камня и намертво перекрыл тягу. Печь теперь нужно было разбирать и складывать заново, а мужских рук в доме не было.
На следующий день пришла новая напасть. Утром Марина отправилась в курятник насыпать птице корм. Открыла дверь — и сразу почувствовала неладное: внутри стояла мёртвая тишина. Пять лучших несушек лежали на соломе без движения. Маринина мать всплеснула руками и ахнула:
— Ой, доченька, хорёк, должно быть, ночью пролез! Да как же он пробрался, если загородка крепкая была? Всех передушил, проклятая тварь…
Но самое страшное обрушилось к концу недели. Ночью маленький Матвей вдруг закричал так, что Марина вскочила с постели, не помня себя. Она метнулась к люльке, приложила ладонь ко лбу сына — и похолодела: мальчик горел, словно в огне. Губы у него пересохли, дыхание стало частым, сбивчивым, а плач не прекращался.
Весь следующий день Марина места себе не находила. Она поила ребёнка травяным отваром, обтирала его мокрым полотенцем, меняла пелёнки, уговаривала, шептала молитвы, но жар не уходил. К вечеру Матвей совсем ослаб. Он уже не плакал, а только едва слышно постанывал, и от этого Марине становилось ещё страшнее. Она сидела возле люльки, кусала губы до крови и рыдала в голос, не зная, за что хвататься.
В субботу ближе к полудню в сенях тихо скрипнула дверь.