Марина резко подняла голову: в первую секунду ей показалось, что наконец-то добрался фельдшер из амбулатории. Но на пороге показалась не врачебная сумка, а согнутая временем фигура бабы Тамары, бабушки Кристины. В морщинистых руках старуха бережно несла маленькую стеклянную склянку, горлышко которой было аккуратно перевязано чистым лоскутом.
Она задержалась у двери, молча оглядела Марину с распухшими от слёз глазами, потом перевела взгляд на бледного Матвея в люльке и тяжко, будто через силу, вздохнула.
— Держи, — негромко произнесла баба Тамара и протянула баночку. — Водичка освящённая, из церкви. Обмой мальчишку, по углам покропи да дай ему глоточек. Глядишь, жар и отпустит.
Марина смотрела на неё испуганно и настороженно, не решаясь даже пальцы протянуть к стеклу.
— Зачем вы сюда пришли? — еле слышно выдавила она. — Порадоваться хотите? Посмеяться? Это всё из-за вашей соли началось. Вы мне дом сглазили!
Старуха не рассердилась. Только устало покачала головой.
— Ох, Марина… Не я тебе беду принесла. Соль я твою же и вернула, чтобы ты хоть раз остановилась да подумала. Зло чужому не прилипает — оно всегда назад, к тому, кто его выпустил, возвращается. Ты сама себя изнутри травишь, да ещё и ребёнка своего под эту чёрную тень ставишь. Ну зачем тебе это? Зачем девчонкам молодым судьбу калечить? Зачем мою Кристину по селу грязью мазать? Не любит тебя Андрей, смирись. Отпусти его по-хорошему. Насильно сердце не привяжешь, только своё надорвёшь. Перестань людям пакости делать, Марина. Живи честно, сына поднимай, а не чужую жизнь рушь.
Эти слова будто ударили Марину в самое больное место. Словно что-то мутное, тяжёлое разом сползло с глаз. Она опустила взгляд на собственные дрожащие пальцы, затем посмотрела на исхудавшее личико Матвея и вдруг с ужасом вспомнила всё: зависть, злые мысли, обиды, разговоры, в которых сама себя распаляла. Ей стало так стыдно, что дыхание перехватило. Только теперь до неё дошло, какую страшную глупость она натворила.
Марина закрыла лицо ладонями и разрыдалась — уже не зло, не с надрывной обидой, а по-настоящему, от бессилия, страха и позднего раскаяния.
— Ну, будет, будет тебе, — мягче сказала баба Тамара.
Она подошла ближе, поставила склянку на стол и неловко, но по-доброму провела ладонью по Марининому плечу.
— Умой мальца этой водицей. Всё ещё может обойтись. Только ты больше камень за пазухой не носи. От него прежде всего тебе самой тяжело.
С этими словами старуха тихо вышла, осторожно притворив за собой дверь. Марина ещё немного сидела неподвижно, потом вытерла лицо краем платка, поднялась, взяла баночку и, прижимая её к груди, подошла к люльке.
То ли помогла освящённая вода, то ли болезнь наконец переломилась сама, но к рассвету Матвею стало заметно легче. Горячий лоб остыл, дыхание выровнялось, и мальчик впервые за долгие дни заснул крепко, без стона и судорожного плача. А когда проснулся, слабым голоском попросил поесть. Марина, осунувшаяся, с потемневшими от бессонницы глазами, кормила его с ложечки жидкой манной кашей и тихо плакала, уже не от ужаса, а от огромного облегчения.
В ней самой будто выгорело всё прежнее. Та колючая, слепая злость, которая душила её с той поры, как Андрей вернулся в село не к ней, а к другой, куда-то исчезла. Марине больше не хотелось ни плести мелкие козни, ни подстерегать кого-то возле магазина, ни ловить по дворам чужие сплетни и пересуды.
В понедельник она сама пошла к местному печнику, дяде Алексею. Стояла перед ним, опустив голову, и тихо попросила привести в порядок баню. Мужик сначала ворчал, чесал затылок, говорил, что дел невпроворот, но, увидев её смирный, потухший взгляд, всё же согласился. За два дня он разобрал и заново прочистил дымоход, взял по-соседски немного — ведро картошки да бутылку подсолнечного масла. И жизнь, как ни странно, начала понемногу возвращаться в прежнее русло.
А под конец августа всё село гуляло свадьбу. Андрей и Кристина расписались скромно, без лишней помпы. Вечером возле дома невесты выставили длинные столы, на всю улицу разливалась гармошка, мужчины громко выкрикивали «Горько!», женщины смеялись, звенела посуда, пахло домашними пирогами и свежим сеном. Марина в тот вечер за калитку не вышла. Она сидела у распахнутого окна, покачивала Матвея на руках и слушала, как до её двора долетают обрывки песен и весёлых голосов.
И впервые сердце не сводило от бешенства. Было только тихо и немного печально. В ту ночь Марина окончательно поняла: всё, что связывало её с Андреем, осталось где-то далеко, в юности, которую уже не вернуть. Это прошлое надо было не мстительно удерживать, а просто отпустить.
Минуло три года.
Время шло своим чередом и постепенно стирало острые края старых обид. Марина изменилась так заметно, что это видели даже те, кто прежде старался обходить её стороной. В ней больше не было прежней заносчивости, резкости и желания командовать всеми вокруг. Взгляд стал тише, мягче, спокойнее. Соседки снова начали заглядывать к ней то за щепоткой соли, то за советом по закаткам, то просто поговорить на лавочке.
Марина устроилась учётчицей на сельскую ферму. Работа была нелёгкая: бумаги, накладные, ранние подъёмы, вечная суета. Зато появился свой честный заработок, и люди стали уважать её за аккуратность, ответственность и прямоту.
Матвей подрос и превратился в крепкого, шустрого мальчишку с рыжеватыми волосами и живыми глазами. Он уже вовсю помогал матери по хозяйству: таскал в маленьком ведёрке воду цыплятам, собирал малину в огороде, подавал дрова к печке. Марина в сыне души не чаяла. Тот городской директор кафе больше в её жизни не объявлялся, да она давно перестала о нём думать. Матвей стал для неё и радостью, и смыслом, и самой надёжной опорой.
Андрей с Кристиной жили на другом конце села. Иногда Марина встречала их возле магазина или у почты. Андрей заметно располнел, стал степеннее, а Кристина уже ждала ребёнка, и это было видно каждому.