Если в вашем понимании семьи всё решается по указке твоей матери, то я в такой конструкции участвовать не собираюсь. Завтра же начну оформлять развод. И это не попытка припугнуть, а просто то, что вам следует знать.
— Ты… ты ведь не всерьёз, — выдохнула Людмила Сергеевна. Впервые за всё это время её голос дрогнул, будто из него вынули привычную сталь.
— Совершенно всерьёз. — Я спокойно встретила её взгляд. — Я взрослая женщина. Сама зарабатываю, сама оплачиваю эту квартиру, сама отвечаю за свою жизнь и решения. Мне не требуется никакой самопровозглашённый «глава семьи» с выдуманными правами. Особенно если к нему прилагается постоянный наставник за спиной.
— Мария, — тихо произнёс Дмитрий, и в его интонации вдруг появилось что-то другое. — Подожди.
Он поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне туда-сюда, потом ещё раз. Я не торопила его и ничего не добавляла.
Я видела, как с него постепенно сходит это чужое, нарочитое превосходство, которым его так старательно подпитывали последние дни. Слово за словом, капля за каплей, аккуратно и настойчиво. И теперь будто пелена спадала: он снова замечал нашу кухню, нашу квартиру, меня. Не через мамины представления о правильной семье, а своими глазами. И, кажется, начинал понимать, что стоит у самой границы поступка, о котором потом можно сожалеть всю оставшуюся жизнь.
Людмила Сергеевна молча встала. Не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Я услышала её шаги в сторону комнаты, где были оставлены её сумки.
Дмитрий остановился напротив меня.
— Прости, — сказал он глухо.
Я не ответила.
— Я повёл себя как последний дурак. — Он устало провёл ладонью по лицу. — Сам не понимаю, как позволил этому случиться. Слушал её, слушал… и будто забыл, что живу с тобой, а не с матерью. Что мы с тобой строили нашу жизнь. Нашу, Мария. Не ту, которую она себе придумала.
— Именно, — коротко сказала я.
Он посмотрел на меня почти испуганно.
— Ты действительно подашь на развод?
Я выдержала паузу.
— Это будет зависеть от тебя, — произнесла я наконец. — Не от Людмилы Сергеевны. От тебя.
Дмитрий медленно кивнул. Потом развернулся и вышел.
Из прихожей донёсся их разговор. Голоса были приглушёнными, но я всё равно различала настроение: сначала возмущение свекрови, потом недоумение, потом обиженная резкость. Дмитрий отвечал иначе — сдержанно, твёрдо, без прежней растерянности.
Затем послышался шорох вещей и щелчки застёгиваемых сумок.
Я осталась у окна. За стеклом вечерний город зажигал огни, по дороге тянулись машины, в окнах напротив мелькали силуэты людей. У каждого — своя жизнь, свои разговоры за кухонным столом, свои решения, после которых уже нельзя сделать вид, будто ничего не произошло.
Через несколько минут Дмитрий вернулся. Встал рядом со мной. Некоторое время мы оба молча смотрели во двор.
— Я отвезу её на вокзал и сразу вернусь, — сказал он. — Можно?
Я повернулась к нему.
Передо мной стоял уставший, виноватый человек. В нём уже не осталось и следа от того надутого «хозяина дома», которого мне пытались показать все эти дни. Это снова был просто Дмитрий. Мужчина, за которого я когда-то вышла замуж.
— Можно, — ответила я.
Он ушёл.
Я ещё долго стояла посреди притихшей квартиры и будто слышала, как в неё возвращается воздух. Как стены перестают давить. Как появляется место для меня, для нас, для нормальной жизни. Дом снова становился домом, а не чужой территорией, где кто-то пытался расставить свои флажки.
Примерно через час в прихожей хлопнула входная дверь. Дмитрий снял обувь и прошёл на кухню. Я как раз наливала кипяток в чайник.
— Чай будешь? — спросила я, не оборачиваясь.
— Буду, — тихо ответил он. — Спасибо.
Мы сели друг напротив друга за стол.
— Такого больше не будет, — сказал Дмитрий.
Я долго смотрела на него. Спокойно, внимательно, без злости.
— Я знаю, — произнесла я наконец.
И в этот раз я действительно ему поверила.