За столом вдруг стало так тихо, что за окном отчётливо послышалось, как мелкий дождь шуршит по жестяному карнизу.
Марина стояла у торца стола, держа в руке бокал, и улыбалась. Улыбка выглядела спокойной, почти торжественной, но всякий, кто знал её близко, заметил бы в этой мягкости холодный блеск ножа. Игорь знал. Поэтому он смотрел на жену, и с его лица медленно исчезал тот благодушный прищур, с которым минутой раньше он развлекал гостей историей о Мариных пирожках, куда она однажды насыпала сахар вместо соли.
— Повеселился? Тогда теперь, милый, я расскажу твоим коллегам, как ты называешь их за глаза.
Говорила она ласково, почти нежно. И именно от этого становилось страшнее.
Началось всё, если считать формально, за несколько недель до этого ужина. Но Марина понимала: на самом деле корни тянулись гораздо глубже. Просто слишком долго она уговаривала себя, что в некоторых семьях так принято, что у каждого человека свой язык любви, что Игорь вообще-то не злой и вовсе не хочет её ранить.
Игорь работал менеджером среднего звена в строительной фирме и особенно гордился двумя своими качествами: чувством юмора и способностью, как он выражался, «не давать людям закисать». На практике это означало одно: постоянно подкалывать окружающих, держать всех в лёгком напряжении и самому чувствовать себя главным остроумцем в компании. Получалось у него по-разному. Сослуживцы чаще терпели, руководство снисходительно усмехалось, а Марина первые годы брака даже находила в этом своеобразное обаяние.
Сама она преподавала литературу в школе. Негромкая, наблюдательная, из тех, кто действительно слышит собеседника и замечает в его словах то, что другие пропускают. Когда они только познакомились, Игорь казался ей удивительно живым и лёгким рядом с её коллегами-гуманитариями, которые, по его словам, «разговаривают так, будто защищают диссертацию». Марина смеялась над его репликами, а он с удовольствием называл её своей самой благодарной публикой.
Со временем эта публика стала материалом для его выступлений.
Впервые по-настоящему больно ей стало на корпоративе. За столом собрались люди, которых она почти не знала, атмосфера была немного напряжённой, и Игорь, как обычно, решил взять на себя обязанности заводилы. Он начал с истории о том, как Марина однажды постирала его паспорт вместе с брюками. Случай действительно был. После переезда в новую квартиру она три недели жила среди коробок, готовила, разбирала вещи, клеила обои в детской, и однажды вечером, окончательно вымотавшись, просто отправила в стиральную машину всё, что лежало на стуле. Гости засмеялись. Игорь театрально принимал успех. Марина тоже улыбалась, убеждая себя, что это случайность и больше он так не сделает.
Но одним разом дело не ограничилось.
Почти на каждой встрече у него находилась новая заготовка. То он вспоминал, как она перепутала соль с сахаром. То рассказывал, как Марина умудрилась заблудиться в торговом центре, где бывала уже бессчётное количество раз. То изображал, как она смотрит сериалы и плачет при любой сцене с собакой. То смеялся над тем, что она зовёт незнакомых уличных кошек «кисами» и разговаривает с ними так, будто они старые знакомые. Сами по себе эти эпизоды могли бы быть забавными. Но Игорь подавал их с особой снисходительной интонацией, обязательно добавлял такую подробность, после которой смешное превращалось в унизительное, и завершал неизменной фразой: «Ну а что вы хотите, она у меня такая».
Когда гости уходили, Марина пыталась объяснить, что ей это неприятно. Игорь каждый раз смотрел на неё с искренним недоумением.
— Ты серьёзно обиделась из-за шутки? Марин, ну смешно же было. Все смеялись.
— Они смеялись не вместе со мной. Они смеялись надо мной.
— Да перестань. Это называется самоирония. Расслабься.
«Расслабься» — это слово она слышала снова и снова.
После таких разговоров Марина обычно замолкала. Молча убирала тарелки, вытирала стол, мыла посуду. Потом ложилась в темноте, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что, возможно, действительно слишком остро всё воспринимает и проблема в ней самой.