Марина молча выслушивала этот рваный, сбивчивый рассказ, и в душе у нее не возникло ни малейшего отклика. Ни сочувствия, ни желания позлорадствовать. Лишь ясная, почти ледяная тишина, будто все происходящее касалось кого-то постороннего.
Стоило Тамаре Игоревне упомянуть дачу, как память услужливо вытащила из глубины совсем другую картину. Именно там, среди тех яблонь и грядок, Марина когда-то проводила почти все выходные. Она часами выдергивала сорняки, сажала рассаду, таскала от колонки тяжеленные ведра, потому что свекровь была убеждена: молодая жена обязана «заслужить» право жить в их городской квартире. Олег в это время обычно устраивался в гамаке и дремал, прикрываясь тем, что за неделю в офисе якобы выматывался до полного бессилия.
— Мне искренне неприятно, что у Олега все так сложилось, — произнесла Марина спокойно, без нажима. — Только объясните, какое отношение к этому имею я?
Тамара Игоревна всплеснула руками так театрально, будто услышала несусветную нелепицу.
— Как это какое? Ты же теперь не бедствуешь! Ателье у тебя приличное, заказчики с деньгами, видно же, что дела идут. Мне нужно миллион двести тысяч гривен. Срочно. До конца недели, чтобы исполнительное производство остановили. А потом мы с Олегом все вернем, понемногу будем перечислять — с пенсий, с зарплаты. Ты ведь нас знаешь, мы порядочные люди.
Марина чуть склонила голову набок, разглядывая женщину перед собой. В этой просьбе было что-то почти невероятное: наглость, доведенная до детской уверенности, что мир обязан немедленно подстроиться под ее беду.
Ее взгляд сам собой ушел к большому окну ателье. За стеклом метался жесткий колючий снег, люди на остановке прятали лица в шарфы и торопливо ныряли в теплые автобусы. Именно в такую же сырую, злую погоду когда-то и разломилась ее жизнь — на прежнюю и новую.
Тогда Тамара Игоревна стояла на лестничной площадке, подбоченившись, и с отвращением подталкивала носком сапога дешевую клетчатую сумку с Мариниными вещами. Она вдруг решила, что невестка, зарабатывающая «жалкие копейки» в мастерской по ремонту одежды, недостойна ее ненаглядного сына. Олег прятался за материнской спиной, не поднимая глаз, и невнятно шептал, что им лучше немного пожить отдельно, пока мама не придет в себя.
— Езжай к своим родителям за город, — звенел тогда в ушах голос Тамары Игоревны. — Нечего в моей квартире место занимать! И швейную машинку свою забери, чтобы я тут больше твоего духу не видела!
Машинку она вытащила следом и с глухим стуком поставила прямо на грязный бетон подъезда. Марина стояла в легкой куртке и тонких осенних ботинках, сжимая ручку сумки, и никак не могла поверить, что человек, с которым она три года сидела за одним столом, способен выставить ее на мороз так, будто она была чужой бездомной дворнягой.
— Марина, ты чего молчишь? — голос бывшей свекрови резко вернул ее в настоящее. Тамара Игоревна уже тянулась к ней всем лицом, пытаясь поймать ее взгляд.