И всё-таки я замечала. Видела — и делала вид, что ничего не происходит.
Потом появился ещё один знак — запах. Иногда, когда Андрей возвращался и вешал пальто на крючок в прихожей, от ткани тянуло табаком. Едва заметно, почти на грани, так, что другой, может, и не уловил бы. Но я улавливала. Андрей не курил уже шесть лет. Бросил сам, без пластырей, без таблеток, без долгих обещаний. Просто в какой-то день сказал: «Хватит», — и с тех пор больше не притронулся к сигаретам. Я тогда даже восхитилась этой его упрямой силой.
А теперь — табачный след.
Я собирала всё это в одно целое, как будто складывала осколки разбитой чашки. Зеркало в прихожей. Его поздние возвращения. Тот звонок Марии. Чужой запах на пальто. Из этих деталей вырисовывалось что-то ясное, страшное и почти невыносимое.
Но пока Андрей ничего не говорил, всё это оставалось только моим предположением. Моей версией. Не фактом.
Я будто заранее знала, какие слова услышу. Знала — и всё равно молчала. Потому что до тех пор, пока он молчит, это ещё можно не считать правдой.
В ту ночь я проснулась чуть после двух. Не от шума, не от толчка — просто открыла глаза и сразу поняла: его нет. Не только в постели рядом. Его словно не было во всей квартире. Комната стала пустой особенным образом, не так, как бывает, когда человек просто ушёл в другую комнату.
Через несколько минут в прихожей тихо щёлкнул замок.
Я не поднялась сразу. Лежала, прислушиваясь. Слышала, как он снимает обувь. Как осторожно проходит по коридору. Потом на кухне коротко скрипнул стул.
И снова всё затихло.
Я выждала ещё немного, минут пять, наверное. Потом всё-таки встала.
Пол оказался ледяным. Я, как всегда, забыла про тапки. Прошла по коридору и остановилась у кухонного проёма.
Андрей сидел ко мне спиной. Пальто так и осталось на нём. Он смотрел в окно, за которым одинокий фонарь горел ровным жёлтым пятном, а дальше начинались темнота и осенняя ночь. Его руки лежали на столе, на старой холодной клеёнке в мелкие цветочки, которую я уже давно собиралась заменить.
Я вошла и села напротив.
Он не повернул головы.
Я смотрела на его лицо сбоку: на глубокие залысины, на шрам у подбородка, оставшийся после аварии в девяносто восьмом. Тогда всё обошлось этим шрамом и сломанным ребром. Я до сих пор помнила, как ехала к нему в больницу на такси, а пальцы так тряслись, что я не могла удержать сумку. Помнила, как он лежал на каталке и пытался улыбаться: «Да нормально всё, Ольга, не смотри на меня так».
Теперь он молча глядел в окно.
Холодильник вдруг стих, и сразу стало слышно настенные часы. Днём я никогда не обращала на них внимания, а сейчас их ровное тиканье звучало так громко, будто отсчитывало что-то решающее.
Во рту пересохло. Появился неприятный металлический привкус. Так бывает, когда заранее понимаешь: сейчас прозвучит фраза, после которой прежней жизни уже не будет.
Я хотела заговорить. Открыла рот — и не смогла.
Андрей медленно опустил ладони на стол. Просто положил свои тяжёлые руки на клеёнку, и я почему-то стала разглядывать их особенно внимательно: выступающие суставы пальцев и всё то, что знала в этих руках наизусть.
