На правой ладони виднелась старая затвердевшая мозоль, а на безымянном пальце — обручальное кольцо. Он не снимал его никогда, хотя за годы оно уже врезалось в кожу и явно стало ему мало.
Тридцать два года рядом. И теперь мы сидели посреди ночи на нашей кухне, разделённые этим столом, этой тишиной, его опущенным взглядом. А я всё никак не могла произнести вопрос, который жёг меня изнутри.
За окном дрогнул свет уличного фонаря. Мигнул один раз, потом ещё. И внезапно погас. Кухня будто провалилась в более густую темноту.
Мне казалось, я страшусь только одного — потерять Андрея. Но в ту минуту я поняла: настоящий ужас был в другом. В мысли, что он, возможно, уже давно отдалялся от меня, а я всё это время смотрела совсем не туда.
Он не сразу повернулся ко мне.
Сначала лишь ниже склонил голову. Я заметила, как напряглись мышцы на его скулах. Так бывало всегда, когда он не мог подобрать начало. Ещё с молодых лет: прежде чем сказать что-то по-настоящему важное, он крепко сжимал челюсти и на пару секунд замолкал, словно примерял каждое слово и проверял, выдержит ли оно.
Потом Андрей сунул руку в карман пальто.
Я следила за этим движением, не моргая. Его пальцы пошарили во внутреннем кармане и достали лист бумаги. Самый обычный белый лист, аккуратно сложенный вчетверо. Он положил его на клеёнку между нами. Не раскрыл, не подтолкнул ко мне. Просто оставил на столе.
Я не потянулась сразу. Сидела и ждала.
Тогда он поднял лицо и впервые за весь этот вечер посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было того, что я заранее приготовилась увидеть. Ни вины. Ни мужской растерянности, ни желания спрятаться, которое я за последние месяцы успела сама ему приписать.
Там был страх. Глухой, загнанный глубоко внутрь. И рядом с ним — почти незаметное облегчение.
— Я думал, сам вытяну, — произнёс он сипло, будто голос давно не слушался его. — Не хотел, чтобы ты… смотрела на меня так.
Я не сразу уловила смысл. А может, просто не позволила себе уловить.
— Как — так?
Он коротко кивнул на бумагу.
Я взяла листок и развернула. Странно, но руки почти не дрожали. Только кончики пальцев скользнули по краю стола. Передо мной оказался официальный бланк, синяя печать, его фамилия и имя. Сначала отдельные слова расплывались и не складывались во что-то понятное. Потом смысл проступил — простой, страшный и слишком большой для одного листа.
Направление. Выдано четыре месяца назад.
Онкологический центр. Четыре месяца назад.
Я сидела, не отрываясь от этой бумаги. Потом медленно подняла на него глаза.
И все его поздние возвращения за последние месяцы вдруг выстроились в совершенно иную картину. Он не задерживался где-то по чужой причине. Он ездил. Один. Без меня. На обследования, на консультации, на процедуры — на всё то, о чём я ничего не знала. И тот странный звонок Марии, похожий не на разговор, а на прощание. И зеркало в прихожей. Он смотрел на себя не с новым интересом и не из тщеславия. Он просто проверял, узнаёт ли ещё своё лицо. И запах, который я тогда уловила, тоже встал на своё место.
