Он не снял пальто. Сидел в нём посреди кухни, в три часа ночи. Я замерла на пороге и вдруг ясно поняла: через минуту мне откроется такое, что уже никогда не получится вычеркнуть из памяти.
Под ступнями холодила плитка. Я долго не решалась войти, только стояла и смотрела ему в спину. Широкая, неподвижная, укрытая тёмным осенним пальто. За окном светил одинокий фонарь, его жёлтая полоса пересекала стол и ложилась на Андреевы руки, сложенные перед ним. Крупные, тяжёлые руки. За тридцать два года я изучила их до последней жилки.
В тишине гудел холодильник. Из крана где-то мерно падали капли.
Я всё-таки шагнула вперёд. Потом сделала ещё шаг.
Мы встретились, когда мне было двадцать шесть. Андрей тогда трудился на заводе и возвращался домой с запахом железа, машинного масла и солярки. И я, сама не понимая почему, любила этот запах. По-странному, почти нежно. Так любят что-то крепкое, настоящее, надёжное, пусть даже оно способно поранить ладони.
Тридцать два года рядом. По сути, это и была вся моя жизнь.
Наша дочь Мария давно перебралась в Днепр. Уже лет восемь как. Обычно она звонила по воскресеньям, иногда среди недели, но редко. А в октябре вдруг набрала меня в среду. Уже одно это показалось необычным. Сказала тихо:
— Мам, папа мне звонил. Он какой-то… не знаю даже. Не такой, как всегда.
Я спросила:
— В каком смысле не такой?
Мария на несколько секунд замолчала.
— Просто странный. Расспрашивал про детей, про Егора, всё ли у нас нормально. Будто… будто прощался.
Я тогда ответила ей:
— Да устал он, наверное. На работе завал.
Но сама в это не поверила. Ни на секунду.
За три месяца до той ночи Андрей стал приходить домой поздно. Не ежедневно, но слишком часто, чтобы не заметить. Два, иногда три раза в неделю он звонил около восьми вечера и коротко говорил:
— Задержусь.
Без объяснений. Без подробностей. Только это слово — и сразу короткие гудки. Я разогревала ужин, оставляла кастрюлю на плите, потом убирала еду обратно в холодильник. Ложилась в постель. Слышала, как он возвращается, как осторожно снимает обувь в прихожей, стараясь не шуметь.
Я не спала. Но и навстречу не выходила.
Лежала в темноте и прислушивалась: вот он проходит на кухню, открывает холодильник, садится за стол. А дальше — тишина.
Я сама придумала себе объяснение. Простое и оттого особенно страшное. Женщина. Другая женщина. Где-то там, в его поздних возвращениях, в молчании за ужином, в новой привычке надолго задерживаться перед зеркалом в прихожей перед уходом.
Андрей никогда не был человеком, который любуется собой. Он смотрел в зеркало ровно столько, сколько нужно. А теперь останавливался перед ним. Вглядывался. Иногда так долго, будто пытался рассмотреть в себе нечто такое, чего я не замечала.
