— Или картошку пожарить?
— Борщ, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Только с варёными козлиными яйцами.
Он почти всегда ел так: одной рукой держал ложку, другой листал телефон. Если я устраивалась за столом напротив, Сергей мог лениво поднять на меня взгляд и недовольно спросить:
— Ты чего уселась?
— Завтракаю.
— Не отвлекай.
— Я просто сижу. Чем я тебе мешаю?
— Ешь молча, и всё.
Когда за ним закрывалась дверь, начинался мой привычный круг по квартире. Сначала стирка. Потом бельё на лоджию, прищепки, влажные простыни, которые липли к рукам. Затем пыль на полках, полы, ванная, кухня. После этого — магазин, пакеты с крупами, овощами, молоком, мясом. Обратно я возвращалась, перегруженная сумками так, что ручки впивались в пальцы.
Иногда хотелось просто опуститься на стул посреди кухни и хотя бы полчаса не делать вообще ничего. Даже не думать.
Как-то вечером Сергей пришёл с работы, скинул куртку прямо на спинку стула, а ботинки оставил посреди прихожей, будто это было самое подходящее для них место.
— Поставь, пожалуйста, обувь к стене, — попросила я.
Он даже головы не повернул.
— Сама поставь.
— Сергей, это займёт две секунды. Ты же только что через них переступил.
— Ирина, не начинай.
— Я не начинаю. Я прошу убрать за собой.
— Ты целый день дома. Тебе сложно, что ли?
Я почувствовала, как внутри поднимается глухая злость.
— Я не валяюсь на диване. Я весь день занимаюсь домом.
— Ой, тоже мне работа. Пол помыла, еду сварила. Подвиг.
— Тогда завтра ты помоешь пол и приготовишь ужин. Раз это так легко.
Только тогда Сергей посмотрел на меня по-настоящему.
— У меня руки не для этого.
— А мои, значит, только для тряпки и кастрюли?
— Ты женщина.
— И что из этого следует?
— Домом должна заниматься женщина.
— А мужчина, наверное, должен хотя бы замечать, что это труд, и уважать его.
— Ну всё, понеслось.
— Я не прошу, чтобы ты каждый вечер стоял у плиты.
— Благодарю за милость, барыня.
— Я прошу одного: не обращайся со мной так, будто я у тебя прислуга.
Он рассмеялся коротко и неприятно.
— Прислуга? Ты уже совсем?
— А как это ещё назвать?
— Ты сама решила не работать.
— Ты сам меня уговаривал.
— Я тебя цепью не привязывал.
Со временем я стала разговаривать всё меньше. Не потому, что у меня закончились мысли или пропали чувства. Просто любой разговор с ним сворачивал в одну и ту же сторону.
— Ты всё раздуваешь.
— Ты слишком остро реагируешь.
— У тебя тяжёлый характер.
— Да кому ты вообще нужна, кроме меня?
На последней фразе я обычно замолкала. Она попадала прямо в больное место, и Сергей это знал.
На работе он очень любил делать вид, что без него всё развалится. Супермаркет находился неподалёку от нашего дома, и по вечерам, когда я заходила туда за продуктами, иногда видела его в серой рабочей форме. Чаще всего Сергей стоял у двери в подсобку и разговаривал с кем-то из знакомых, важно подбоченившись.
— Без меня вы бы тут давно утонули, — говорил он с таким видом, будто руководил не магазином, а целым заводом.
Однажды я увидела, как молодой уборщик тащит по проходу большую коробку с бытовой химией. Коробка явно была тяжёлая, парень краснел, переставлял её с руки на руку и всё равно упорно волок к служебному входу.
— Сергей, помоги ему, — тихо сказала я.
Он бросил на меня раздражённый взгляд.
— Я занят.
— Ты просто стоишь.
— Я контролирую.
— Что именно?
— Рабочий процесс.
Парень с коробкой услышал, смутился ещё сильнее и ничего не сказал.
Дома я всё-таки не выдержала:
— Тебе правда было трудно ему помочь?
— Я не нанимался за всех вкалывать.
— Но ты же сам рассказываешь, что магазин без тебя встанет.
— Так оно и есть.
— Тогда почему тяжёлую коробку нёс не ты, а тот мальчишка?
Сергей резко развернулся ко мне.
— Ты меня теперь ещё и работе учить будешь?
— Я не учу.
— Именно учишь. Зашла на пять минут, посмотрела со стороны и уже всё поняла.
— Сергей, я просто думаю, что ты мог бы делать больше.
— Куда уж больше? У меня и так всё под контролем.
— Может, начать с каких-то реальных действий?
— Я каждый день на работу хожу. Это, по-твоему, не действие?
— Ты сам говорил, что половину смены сидишь в подсобке.
— Это называется экономить силы.
Я невольно усмехнулась. Он не оценил.
— Очень смешно.
— А что мне остаётся?
— Молчала бы лучше.
Правду Сергей терпеть не мог. Особенно если она касалась его самого.
Начальник супермаркета несколько раз делал ему выговоры за опоздания. Сергей просыпал будильник, вскакивал, суетился, ругался, натягивал форму и обязательно обвинял меня в том, что я не подняла его вовремя.
— У тебя есть будильник, — напоминала я.
— Ты же рядом спишь.
— Я не обязана будить взрослого мужчину на работу.
— Вот и видно, какая ты заботливая.
— Сергей, если ты продолжишь опаздывать, тебя правда могут уволить.
— Не уволят.
— Почему ты так уверен?
— Потому что я им нужен.
Он произносил это настолько убеждённо, что, кажется, сам себе верил.
Ещё он любил жаловаться на покупателей.
— Сегодня одна устроила истерику из-за грязного пола, — рассказывал он, разогревая себе ужин.
— А пол действительно был грязный?
— Какая разница?
— Если был, может, она имела право возмутиться?
— Ты вообще на чьей стороне?
— На стороне здравого смысла.
— Вот поэтому я тебе ничего и не рассказываю.
Хотя рассказывал всё равно. И каждый раз виноватыми оказывались все вокруг: управляющий, сменщицы, грузчики, покупатели, поставщики, цены, погода, город, правительство. Кто угодно, только не Сергей.
Когда я осторожно предлагала ему пройти какие-нибудь курсы, поискать другую работу или хотя бы поговорить с руководством о повышении, он моментально злился.
— Ты думаешь, всё так легко?
— Нет, не думаю.
— Тогда не лезь.
— Но ты же сам жалуешься.
— Я жалуюсь тебе потому, что ты моя женщина. А не потому, что мне нужны твои советы.
— То есть моя роль — просто слушать?
— А что плохого в том, чтобы слушать?
Поначалу я списывала своё состояние на усталость. Сначала начал тянуть бок. Потом появилась какая-то ватная слабость. Иногда утром я поднималась с кровати и несколько секунд стояла, держась ладонью за стену, потому что перед глазами темнело.
— Ты опять разлеглась? — спросил как-то вечером Сергей.
Я лежала на диване под пледом и пыталась не двигаться.
— Мне плохо.
— Тебе всегда плохо, когда нужно что-то сделать.
— Я серьёзно говорю.
— А я, по-твоему, шучу?
Я с трудом приподнялась на локте.
— Ужин на плите. Положи себе сам.
Он посмотрел на меня так, будто я нарочно заболела, чтобы испортить ему вечер.
— Что с тобой вообще творится?
— Не знаю. Завтра схожу в поликлинику.
— Завтра у меня смена.
— Я не прошу тебя идти со мной.
— Тогда зачем мне это говоришь?
На следующий день я пошла одна. Врач осмотрел меня, дал направления на обследования, потом отправил ещё на одно. Когда мне сообщили, что нужна операция, я несколько минут просто сидела в коридоре, смотрела на свои ладони и не могла собраться с мыслями.
Мне стало по-настоящему страшно.
Я набрала Сергея.
— Ты сейчас занят?
— А что?
— Мне сказали, что нужна операция.
— Какая ещё операция?
— Я пока не знаю всех подробностей. Но врач сказал, что тянуть нельзя.
— И что теперь?
— Нужно ложиться в больницу.
— Надолго?
— Не знаю.
В трубке стало тихо.
— Сергей?
— Я понял.
— Ты приедешь?
— Ирина, у меня смена.
— Хорошо. Тогда после смены?
— Посмотрим.
Он не приехал ни в этот день, ни на следующий.
Вещи я собирала сама: халат, тапочки, зубную щётку, зарядку, документы, пару полотенец. Перед уходом долго стояла в прихожей, пытаясь застегнуть сумку. Сергей сидел на кухне и жевал бутерброд.
— Ты даже сумку мне не поможешь донести? — спросила я.
— Я опоздаю.
Сумка была тяжёлой. Он видел, что я едва удерживаю её одной рукой.
— Сергей, пожалуйста.
Он выдохнул так, будто я просила его совершить невозможное, поднялся и донёс сумку до лифта.
— Спасибо, — сказала я.
— Да не за что.
В больнице первые дни я заставляла себя не думать о плохом. Звонила маме, говорила бодрым голосом, что всё нормально, что врачи внимательные, что обследования идут по плану. О том, что Сергей не приезжает, я ей не рассказывала. Не хотела её расстраивать.
— Ты только не нервничай, доченька, — говорила мама. — Главное, слушай врачей.
— Слушаю. Тут хорошие специалисты.
— А Сергей рядом?
— Он работает.
— Передай ему, пусть бережёт тебя.
Я промолчала, потому что сказать было нечего.
Сергей появился только накануне операции. И сказал именно то, что сказал.
После его ухода я долго плакала. Тихо, почти беззвучно. Мне было стыдно перед соседкой по палате, перед медсёстрами, которые могли войти в любой момент, и даже перед самой собой.
В тот вечер я впервые ясно поняла: два года я прожила с человеком, который любил не меня. Он любил удобство, которое я ему давала.
Ему нравилось, что дома всегда есть еда.
Ему нравилось, что вещи чистые, а полы вымыты.
Ему нравилось, что его ждут.
Но я сама ему, кажется, была не нужна.
На следующий день я сидела на скамейке у окна в больничном коридоре и держала пластиковый стаканчик с водой. Пить не хотелось. Просто надо было чем-то занять руки, чтобы они не дрожали.
— Извините, — услышала я рядом.
Я подняла глаза.
Передо мной стоял мужчина лет тридцати. Высокий, худой, в больничной кофте и мягких штанах. Тёмные волосы слегка растрепались, лицо было уставшим, но взгляд оставался спокойным и внимательным.
— Вам нужна помощь? — спросил он.
— Нет.
— Точно?
— Уже никто не поможет.
Он не стал меня переубеждать. Просто сел на другой край скамейки, оставив между нами немного места.
— Сейчас вам так кажется, — сказал он спустя несколько секунд. — Здесь многие так думают.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Вы давно в больнице?
— Третью неделю.
— Тяжело?
— Сначала да. Потом втягиваешься в расписание. Подъём, процедуры, таблетки, обед, сон. В какой-то момент даже начинаешь скучать по этой больничной каше.
— Не верю.
— Я тоже не верил. Но после третьей недели человек готов поверить почти во всё.
Я впервые за долгое время улыбнулась.
— Меня Дмитрий зовут, — сказал он.
— Ирина.
— Очень приятно, Ирина.
— Мне тоже.
Он не спрашивал, почему я плакала. Не пытался вытащить из меня историю сразу, не давил, не изображал спасителя. Просто сидел рядом. И это почему-то казалось непривычным.
— У вас скоро операция? — спросил он через некоторое время.
— Завтра утром.
— Боитесь?
— Очень.
— Это нормально.
— Все так говорят.
— Потому что это правда.
Я отвернулась к окну.
— Ко мне сегодня приходил мой… человек.
— И что?
— Сказал, что я ему не нужна.
Дмитрий медленно выдохнул.
— Перед операцией?
— Да.
— Плохой человек.
— Я тоже сначала так подумала. А потом решила, что, наверное, сама виновата. Я ведь два года с ним прожила.
— Люди часто принимают привычку за любовь.
— Вы всегда так говорите?
— Как?
— Спокойно. Будто у вас заранее есть ответ на любой вопрос.
Он чуть усмехнулся.
— Нет. Просто здесь слишком много свободного времени. Успеваешь подумать обо всём, на что раньше не хватало ни сил, ни желания.
Я начала рассказывать ему про Сергея. Не сразу и не всё. Сначала сказала, что мы жили вместе. Потом — что он почти не помогал дома. Потом — что оставил меня одну перед операцией, когда мне больше всего нужна была поддержка.
Дмитрий слушал молча. Не перебивал, не вставлял нравоучений, не пытался объяснить мне мою же жизнь.
Когда я закончила, я сама спросила:
— Вы думаете, я виновата?
— Нет.
— Даже не хотите спросить, почему я столько времени оставалась рядом с таким человеком?
— Иногда люди держатся за кого-то не потому, что этот кто-то хороший. А потому, что одиночество пугает сильнее.
Я опустила взгляд.
Эти слова попали именно туда, куда я сама боялась заглядывать.
Я действительно боялась остаться одна. Боялась вернуться к маме с одной сумкой и признанием, что ничего не получилось. Боялась чужих взглядов, сочувствия, шёпота за спиной. Боялась, что все решат: ошиблась, не справилась, не удержала, её бросили.
— А если я уже привыкла быть рядом с ним? — спросила я.