— Больная жена мне не нужна, — произнёс Сергей таким ровным голосом, будто сообщал не о разрыве, а о погоде.
Я даже не сразу поняла, что услышала именно это. В палате стоял запах лекарств, за окном валил мокрый мартовский снег — серый, тяжёлый, липнущий к стеклу. Я лежала под тонким больничным одеялом, прижимая ладонь к боку, и старалась не думать о том, что утром меня повезут на операцию. На тумбочке рядом стоял нетронутый стакан воды, возле него лежал телефон.
Когда дверь палаты открылась, я подняла голову и почти обрадовалась.
— Серёж…
Он вошёл без улыбки. В одной руке держал телефон, лицо было каменное, будто он явился не к женщине, которую два года называл своей, а на неприятный разговор в какую-нибудь инстанцию.
— Привет, — бросил он.
— Ты всё-таки приехал.
— Ну да.
Сергей остался у двери. Не подошёл ближе, не спросил, болит ли у меня что-нибудь, не принес ни пакета, ни воды, ни хотя бы дежурного «как ты». Даже на капельницу возле моей кровати не взглянул.
— Я уже начала думать, что ты не придёшь, — сказала я. — Врач говорил, что перед операцией лучше, если рядом кто-то побудет.
— Я ненадолго.
— Сядь. Стул вон там.
Он скользнул взглядом по стулу, потом посмотрел на меня.
— Ирина, я долго об этом думал.
После этих слов внутри у меня всё неприятно сжалось.
— О чём?
Сергей тяжело выдохнул, словно ему приходилось не меня бросать, а таскать мешки.
— Нам нужно закончить.
Я моргнула.
— Что закончить?
— Отношения. Нам надо разойтись.
Я смотрела на него и почему-то ждала, что сейчас он усмехнётся, махнёт рукой и скажет, что неудачно пошутил. Но Сергей молчал.
— Почему? — спросила я.
— Потому что всё.
— Что — всё?
— Всё вместе.
— Сергей, завтра у меня операция.
— Я в курсе.
— Ты поэтому пришёл?
— Да.
Он произнёс это так спокойно, что холод от его слов оказался сильнее сырого мартовского ветра за окном.
Я приподнялась на локте, хотя бок тут же отозвался болью.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты бросаешь меня именно тогда, когда мне нужна поддержка?
— Мне всё равно. Я сказал как есть. Квартира моя. Выпишешься — соберёшь вещи. А я себе найду бизнес-леди или фотомодель.
Пожилая женщина на соседней койке, укутанная в вязаную кофту, повернулась лицом к стене. Она, конечно, слышала каждое слово, но старательно делала вид, будто спит.
— Ты сейчас серьёзно? — тихо спросила я.
— А похоже, что я шучу?
— Я думала, ты пришёл меня поддержать.
— Ирина, только не начинай.
— Что именно не начинать?
— Слёзы, претензии, вот это всё.
— Ты пришёл в больницу, где мне завтра будут делать операцию, чтобы сказать, что уходишь?
— А когда мне это было говорить? После операции? Тогда ты бы сказала, что я специально выбрал момент.
— Ты и сейчас его выбрал!
Сергей поморщился.
— Не ори.
— Я не ору.
Мне хотелось вскочить, вцепиться ему в куртку и заставить объяснить, как можно одним движением вычеркнуть из жизни два года. Но тело было слабым, голова кружилась, а боль в боку не давала даже нормально сесть.
— Ты же говорил, что мы семья, — прошептала я.
— Мало ли что я говорил.
— Ты обещал, что мы поженимся.
— Не вышло.
— Почему?
Он посмотрел на меня почти с раздражением.
— Потому что всё меняется.
Я горько усмехнулась.
— Нет, Сергей. Ничего само не меняется. Просто ты наконец перестал притворяться.
Он отвёл глаза.
— Я не собираюсь возиться с женщиной, которая всё время по больницам.
Эти слова ударили больнее пощёчины. Я замолчала.
Сергей, видимо, решил, что раз я перестала спорить, можно добить разговор до конца.
— У меня работа, свои заботы. А тут ещё тебя вози, лекарства покупай, слушай врачей… Ты думаешь, всё это само собой делается?
— Мне не нужны твои деньги.
— А что тогда нужно? Чтобы я возле кровати сидел и за руку тебя держал?
— Да, Сергей. Иногда человеку нужно именно это.
Он посмотрел на меня так, словно я попросила подарить мне машину.
— Я не умею во всё это.
— Во что?
— В сопли, больницы, слёзы.
— Быть человеком ты не умеешь?
— Я не обязан ломать себе жизнь.
Я закрыла глаза. Слёзы уже стояли на ресницах, но мне не хотелось, чтобы он видел их.
— Когда мне уйти из квартиры?
— Как выпишут, так и собирайся.
— А если мне нельзя будет поднимать тяжёлое?
— Позвонишь кому-нибудь.
— Кому?
— Не знаю. Подруге какой-нибудь.
Подруги, которая могла бы приехать и забрать мои вещи, у меня не было. Почти все знакомые остались в родном городке. За два года в Полтаве я постепенно стала жить не своей, а его жизнью: его квартира, его работа, его приятели, его магазин возле дома, его привычки. Моя собственная жизнь будто растворилась.
— Сергей, — сказала я, не открывая глаз, — ты хотя бы понимаешь, что мне завтра делают операцию?
— Понимаю.
— И тебе совсем не страшно за меня?
Он помолчал немного, потом ответил:
— Ты мне уже чужая. Найду другую. Мне пора.
Дверь за ним закрылась.
Я лежала неподвижно и смотрела в потолок. Белые плитки расплывались перед глазами. В коридоре зазвенела металлическая тележка, медсестра попросила кого-то не ходить по мокрому полу, за окном проехал автобус.
А я думала только об одном: как человек, который два года спал рядом со мной, ел приготовленные мной ужины, надевал выглаженные мной рубашки и говорил о любви, смог так легко отказаться от меня из-за болезни.
Я родилась в маленьком районном городке. Ничего примечательного там не было: улицы с разбитыми тротуарами, рынок по выходным, старый дом культуры и речка, где летом плескались дети.
Мама работала в библиотеке, отец был водителем на хлебозаводе. Богато мы никогда не жили, зато дома всегда было чисто, тепло и пахло выпечкой. Мама часто повторяла, что даже самый скромный обед можно подать красиво, если делать это с душой.
После школы я пошла в училище и получила специальность, связанную с торговлей. Потом устроилась помощницей администратора в небольшую столовую. Работа была не тяжёлая физически, но суетная: поставщики, накладные, продукты, касса, недовольные посетители, постоянные мелкие проблемы.
Я рано привыкла рассчитывать только на себя.
С Сергеем мы встретились на дне рождения у общей знакомой. Он был старше меня на десять лет: высокий, плотный, с тяжёлым подбородком и привычкой уверенно рассуждать даже о том, в чём совершенно не разбирался.
Тогда он работал уборщиком в супермаркете, но рассказывал об этом так, будто управлял всей сетью.
— Я там практически всё контролирую, — говорил он. — Если уйду, у них половина магазина встанет.
Я улыбнулась.
— Вы начальник?
— Почти.
Позже я узнала, что он мыл полы, выносил мусор и иногда помогал разгружать товар. Но в тот вечер Сергей мне понравился. Не потому, что был красавцем. Просто он казался уверенным. А я тогда уже устала от мужчин, которые красиво обещают и ничего не делают.
Когда Сергею было нужно, он умел быть внимательным. Звонил с утра:
— Проснулась?
— Уже.
— А я думал, ты ещё спишь.
— Я рано встаю.
— Хорошо. Значит, хозяйственная.
Тогда в этом слове я не услышала ничего обидного.
Через несколько недель он пригласил меня к себе.
Квартира оказалась двухкомнатной, светлой, с большой лоджией. Мебель была старенькая, но чистая и ухоженная. На кухне стоял круглый стол, у окна тянулся вверх высокий фикус. Сергей с гордостью показал мне комнату и сказал:
— Теперь будешь жить здесь.
— В этой комнате?
— Конечно. В моей кровати.
— Ты уверен?
— Ирина, я взрослый мужик. Мне надоели случайные истории. Хочу семью.
Мне было двадцать три. Я слушала его и верила каждому слову.
Он говорил:
— Зачем тебе работать? Квартира у меня есть, зарплата нормальная. Будешь домом заниматься, а я обеспечу.
— Я не хочу целиком от тебя зависеть.
— Мы же не чужие.
— Но мы пока даже вместе не жили.
— Вот и поживём. Сама увидишь, как у нас всё хорошо сложится.
Сначала и правда казалось, что всё будет хорошо. Сергей приносил букеты одуванчиков, иногда покупал чебуреки, звонил, если задерживался. Мог вечером взять меня за руку и произнести:
— Вот увидишь, Ириш, мы ещё всем покажем.
— Кому всем?
— Рептилоидам.
Я тогда смеялась.
Я оставила работу и переехала к нему в Полтаву.
Когда я сказала об этом маме, она долго молчала.
— Ты уверена? — наконец спросила она.
— Уверена.
— Сергей хороший человек?
Я задумалась всего на секунду.
— Да. Просто немного резкий.
— Резкость не самое страшное. Главное, чтобы он тебя уважал.
— Он уважает.
Тогда я действительно так считала.
Первые месяцы Сергей ещё старался. Мог сам сходить за продуктами, вынести мусор, помыть после ужина свою чашку. Но постепенно всё поползло в другую сторону.
Сначала он перестал помогать по мелочам. Потом начал бросать одежду прямо на пол. Потом и вовсе перестал нормально мыться. Он мог месяцами не принимать душ и объяснял это тем, что не любит воду. У него была вставная медная челюсть, которой он невероятно гордился. Рассказывал, будто она досталась ему в наследство от деда. Когда Сергей улыбался, мне иногда хотелось отвернуться и заплакать.
Однажды я сказала, что устала. Он посмотрел на меня с искренним недоумением.
— От чего?
Я кивнула на кухню.
— С утра убираю, стираю, готовлю. Ещё в магазин надо сходить.
Он пожал плечами.
— И что?
Обычно я вставала раньше Сергея. Будильник звонил в шесть сорок. Я старалась подняться тихо, чтобы не разбудить его, и уходила на кухню. Зимой там было зябко: батарея грела слабо, от окна тянуло холодом. Я включала чайник, приоткрывала форточку и принималась за завтрак.
Сергей любил, чтобы утром на столе были горячие бутерброды, лангусты или яйца с беконом. Если я ставила перед ним обычную кашу, он кривился.
— Могла бы и постараться.
— Я вчера поздно закончила уборку.
— Я тебя не просил устраивать генеральную.
— А кто её сделает?
— Ну ты же дома.
Вот это «ты же дома» звучало у нас постоянно.
Ты же дома — сходи за продуктами.
Ты же дома — забери посылку.
Ты же дома — приготовь что-нибудь нормальное.
Ты же дома — почему рубашка не выглажена?
Порой мне казалось, что я не живу, а круглосуточно стою на дежурстве. По сути, я превратилась для него в бесплатную прислугу.
Сергей просыпался тогда, когда я уже накрывала стол. Он зевал, чесал затылок, садился и сразу тянулся к телефону.
— Доброе утро, — говорила я.
— Угу.
— Сегодня поздно вернёшься?
— Не знаю.
— Тогда я что-нибудь приготовлю к семи.
— Как хочешь.
Я осторожно спросила, сварить ли ему суп.