Ее внимание приковал стол.
На нем лежала ее родовая скатерть — тончайшее кружево ручной работы, когда-то привезенное из Вологды и доставшееся Марине от прабабушки. Эту вещь она доставала из шкафа разве что на Новый год, да и тогда обязательно накрывала сверху прозрачной защитной пленкой, чтобы ни одна капля не попала на старинные нити. Теперь никакой пленки не было. По белому кружеву расползались жирные следы от салатов с майонезом, темнели бордовые пятна вина, а между узорами застряли крошки хлеба и колбасы.
Посреди этого разгрома, среди запотевших бутылок дешевой водки, пачек сока и тарелок с недоеденными закусками, стояла открытая бутылка коллекционного итальянского вина. Та самая. Ее Марине когда-то привез генеральный директор из командировки в Тоскану — в благодарность за блестяще закрытый многомиллионный контракт. Три года она берегла эту бутылку, ожидая по-настоящему особого случая.
Дмитрий обнаружился в дальнем углу комнаты. Он сидел на самом краешке стула, сгорбившись так, будто пытался стать меньше и незаметнее, и без всякого аппетита ковырял вилкой в тарелке. Телефон лежал рядом, перевернутый экраном вниз.
— Ну что, родные мои! — Галина Сергеевна звонко ударила ножом по хрустальному бокалу, требуя внимания. Разговоры постепенно стихли, гости повернулись к ней. — Как же я счастлива, что мы сегодня все собрались! Брат из Полтавы приехал, племянники из области подтянулись. Вот мы и решили встретиться нормально, по-человечески. Квартира большая, места полно! Наш Димочка молодец, устроился хорошо, дом — полная чаша! Так что ешьте, пейте, не стесняйтесь. Все свое, домашнее, я еще со вчерашнего дня у плиты крутилась!
— За хозяйку! За Галину! — рявкнул мужчина в клетчатой рубашке и, довольно ухмыляясь, поднял рюмку.
За столом одобрительно загудели, бокалы и стопки потянулись друг к другу.
Марина вышла из полумрака коридора в свет гостиной. Наконечник трости сухо стукнул по керамограниту. Звук был не оглушительным, но почему-то именно он мгновенно прорезал общий гам, музыку и пьяные голоса.
Женщина с начесом, сидевшая ближе всех к арке, подавилась огурцом. Мужчина с поднятой рюмкой застыл, так и не донес ее до губ. Музыка продолжала бодро играть, но над столом повисла густая, неприятная тишина. Все обернулись к Марине.
Она стояла перед ними бледная, с темными кругами под глазами после больничных ночей, в промокшей ветровке, опираясь на трость. На поврежденной ноге чернел громоздкий ортез.
Дмитрий вскинул голову. Сначала его лицо резко покраснело, а уже через секунду стало серым, почти землистым. Вилка выскользнула у него из пальцев, ударилась о край тарелки и со звоном упала на паркет.
— Марина? — голос у мужа сорвался на жалкий писк. Он дернулся было подняться, но зацепился ногой за ножку стула, потерял равновесие и неловко навалился на стол. — Ты… ты же завтра должна была выписываться. Врач говорил — в пятницу, после обеда.
— Обстоятельства поменялись, — ответила Марина.
Говорила она тихо, ровно, почти бесстрастно. И именно от этого спокойствия Дмитрию, казалось, захотелось исчезнуть на месте.
— Я звонила тебе с восьми утра, — добавила она. — Хотела попросить, чтобы ты меня забрал.
— Я… у меня телефон разрядился… то есть нет, он на беззвучном стоял… — забормотал Дмитрий, суетливо ощупывая стол в поисках мобильного.
Первой опомнилась Галина Сергеевна. На ее лице на миг мелькнуло откровенное раздражение, но она тут же стерла его и натянула привычную улыбку радушной хозяйки. С трудом поднявшись со стула, она одернула бордовое платье и пошла к невестке.
— Мариночка! Девочка наша вернулась! — всплеснула руками свекровь, обходя стол. — А мы как раз тебе сюрприз готовили! Хотели праздник устроить к твоей выписке. Думали, завтра приедешь, а у нас уже и накрыто, и приготовлено, и в доме порядок. Проходи, садись скорее, тебе же стоять нельзя! Димочка, ну что ты сидишь как пень? Принеси жене стул!
Марина не сделала ни шага навстречу. Она лишь чуть выставила вперед трость — так, будто провела перед собой невидимую черту, за которую Галине Сергеевне заходить не следовало. Свекровь остановилась примерно в метре от нее.
— Сюрприз? — медленно переспросила Марина и перевела взгляд с лица свекрови на заставленный стол. — Вы отмечаете мою выписку вместе с вашим братом из Полтавы, имени которого я даже не знаю?
— Так это дядя Игорь! — бодро объявила Галина Сергеевна, словно ничего странного не происходило. — Он через наш город проездом, на лечение приехал. Ну как я родного брата в гостиницу отправлю? У вас места — хоть танцуй! Три комнаты пустые стоят. Вот я и решила всех собрать. Мы же семья. А ты чего на пороге застыла? Снимай куртку. Холодца хочешь? Я сама варила.
— В моей посуде? — Марина посмотрела на огромную хрустальную ладью, из которой уже кто-то успел вычерпать половину дрожащего холодца.
Эта ладья была частью дорогого сервиза, подаренного ей коллегами.
— Ой, ну взяла одну посудину, и что теперь? — раздраженно отмахнулась свекровь, явно чувствуя, что ее привычная уверенность дает трещину. — Не будь такой жадной, Марина. Вещи и нужны для того, чтобы ими пользовались. Не в шкафу же им всю жизнь пылиться.
Марина не ответила ей. Она смотрела только на Дмитрия.
Тот наконец выбрался из-за стола и подошел ближе. Выглядел он до жалости растерянным — как школьник, которого застали за чем-то постыдным и теперь он не знает, куда деть руки.
— Полин… то есть Марина, прости, — пробормотал он, нервно потирая шею. — Мама вчера позвонила, сказала, что родственники приехали. Попросила пустить их переночевать. Я не смог отказать, они же с дороги. А сегодня… ну, решили стол накрыть. Я пытался сказать, что ты не любишь шумные посиделки, но мама настояла. Сказала, что они тихонько посидят.
— Тихонько? — Марина медленно обвела взглядом разоренную гостиную.
И словно в подтверждение ее слов один из детей стащил со стола ломтик колбасы, уронил его на светлый дубовый паркет и тут же наступил сверху ботинком, размазывая жир по древесным волокнам. Дядя Игорь в это же время громко рыгнул, даже не подумав прикрыть рот ладонью.
Марина снова посмотрела на скатерть. Большое фиолетовое пятно от пролитого вина расползалось по старинному кружеву, пропитывая нити так, что вывести его теперь было почти невозможно.
— Мое вино, — произнесла она, кивнув на наполовину пустую бутылку. — То самое, которое я просила не трогать.