— Девушка, может, проводить вас до подъезда? Тут лужи кругом, а вы с палочкой.
Водитель такси, немолодой полный мужчина в поношенной кожаной куртке, тревожно повернулся к ней с переднего сиденья. Дождь с силой стучал по крыше желтой машины, а по лобовому стеклу непрерывной серой завесой стекала вода. Дворники натужно поскрипывали, размазывая потоки по стеклу.
— Благодарю, не надо. Я дойду сама, там всего несколько шагов до навеса.
Марина осторожно рассчиталась, натянула на голову капюшон непромокаемой куртки и медленно приоткрыла дверцу. Любое движение отзывалось в правом колене глухой, тянущей болью. Операция по замене мениска прошла без осложнений, однако врачи категорически предупредили: минимум две недели ногу нельзя нагружать. Ей назначили полный покой, жесткий ортез, который фиксировал сустав почти от бедра до щиколотки, и передвижение только с опорой.
Выбравшись из салона, Марина всем весом оперлась на алюминиевую трость и захлопнула дверь. Такси коротко мигнуло фарами и почти сразу исчезло в плотной пелене осеннего ливня. Она осталась под козырьком своего дорогого жилого комплекса и несколько секунд просто пыталась отдышаться. Внутри у нее все кипело от обиды, усталости и тяжелого раздражения.
Ее муж, Дмитрий, должен был приехать за ней в больницу еще три часа назад. Выписали Марину рано утром: лечащий врач передал документы, повторил рекомендации, пожелал скорейшего восстановления. Она звонила Дмитрию пять раз подряд. Сначала в трубке тянулись длинные гудки, потом телефон и вовсе оказался недоступен. Сообщения в мессенджере тоже повисли без ответа — даже отметки о прочтении так и не появились. В конце концов, измучившись в душном больничном коридоре с сумкой на коленях, Марина сама заказала такси.
Она приложила магнитный ключ к домофону. Раздался мягкий электронный сигнал, и массивная металлическая дверь плавно открылась. В просторном светлом холле пахло дорогими отделочными материалами и кофе, который обычно пила консьержка. Женщина за стойкой сочувственно кивнула, заметив ее трость и ортез, но Марина лишь с усилием изобразила улыбку и направилась к лифтам.
Сейчас ей хотелось только одного: добраться до ванной, постоять под теплым душем, выпить обезболивающее и лечь на свою удобную ортопедическую кровать. Квартира, купленная ею за пять лет до замужества и оплаченная ценой огромной ипотеки, была для Марины чем-то вроде личной крепости. Год назад она завершила капитальный ремонт и вложила в него не только деньги, но и душу: светлый дубовый паркет, идеально подобранные оттенки стен, мебель в гостиной, изготовленная на заказ. Она ценила тишину, чистоту и тот легкий свежий запах, который всегда поддерживала дома.
Лифт почти бесшумно поднялся на двенадцатый этаж. Дверцы разъехались, Марина шагнула на площадку — и тут же остановилась.
До нее донесся гул. Это был не обычный фон от телевизора и не монотонное жужжание бытовой техники. Из-за двери раздавалась настоящая мешанина звуков: громкие голоса, перебивающие друг друга, раскатистый мужской хохот, звон тарелок и бокалов, а поверх всего — надрывная эстрадная музыка из колонок. И весь этот невыносимый шум шел из-за ее собственной бронированной двери, отделанной дорогим ореховым шпоном.
Марина нахмурилась и, опираясь на трость, подошла ближе. Затем невольно принюхалась. Сквозь вентиляцию на лестничную площадку тянулся тяжелый густой запах жареного лука, чеснока, мяса, запеченного под сыром, и еще чего-то резкого, кисловатого, напоминающего дешевый маринад. В ее квартире, где готовка обычно сводилась к рыбе в духовке и овощам на пару, чтобы не пропитывать запахами дорогие обои в объединенной кухне-гостиной, теперь пахло как в забегаловке у вокзала.
Пальцы у нее задрожали, когда она стала доставать ключи. Марина попыталась вставить ключ в верхний замок, но тот не вошел как следует. Сердце неприятно дернулось. Неужели кто-то сменил личинку? Однако уже через мгновение она поняла: замок был не заперт. Нижний — тоже. Кто-то даже не удосужился закрыть дверь изнутри, оставив ее держаться лишь на защелке.
Марина нажала на ручку и толкнула дверь.
Прихожая встретила ее таким беспорядком, что она на секунду перестала понимать, куда попала. На светлом, почти белом керамограните, который она обычно мыла специальным средством, расползались грязные следы от уличной обуви. Сама обувь была свалена огромной кучей: растоптанные мужские ботинки, резиновые сапоги, стоптанные женские туфли, а чьи-то грязные кроссовки вообще валялись прямо на пуфике из светлой замши.
На дизайнерской консоли возле зеркала, где в обычные дни лежали только ключи и стоял флакон ее любимых духов, теперь громоздились мокрые зонты, шуршащие пакеты из супермаркета и чужая промокшая вязаная шапка.
Марина прикрыла за собой дверь. Из гостиной тут же ударил еще более оглушительный шум. Музыка сменилась на какой-то развязный шансон, кто-то громко выкрикнул тост, зазвенело стекло.
Она сделала два осторожных шага по коридору, с трудом переставляя больную ногу, и заглянула в широкую арку, ведущую в кухню-гостиную. Увиденное оказалось настолько диким, что Марина на несколько секунд забыла и о пульсирующем колене, и о слабости после больницы.
За ее большим обеденным столом, раздвинутым до предела, сидели люди. Их было человек пятнадцать, если не больше. Большинство Марина вообще видела впервые, некоторых смутно узнала по свадебным фотографиям. На главном месте, словно законная хозяйка дома, восседала Галина Сергеевна — мать Дмитрия. На ней было броское бордовое платье с люрексом, на груди висели тяжелые бусы, а лицо блестело от пота и довольства собой.
Свекровь устроила застолье в моей квартире, пока я лежала в больнице.
Эта мысль вспыхнула у Марины в голове резко и отчетливо, будто яркая неоновая вывеска.
Рядом с Галиной Сергеевной расположился грузный мужчина в клетчатой рубашке. Он как раз тянулся вилкой через весь стол, пытаясь подцепить ломтик колбасы. Напротив сидели какие-то тетки с начесами, молодые парни в спортивных кофтах и двое детей, которые размазывали картофельное пюре прямо по столешнице.
Но самым страшным для Марины были даже не эти чужие люди.