Я сидела у теплицы на скамейке, а в голове одна за другой всплывали дороги, которые Анатолий теперь называл своим «содержанием».
На этом старом универсале мы везли Ларису Павловну из больницы после операции. Она лежала на разложенных сиденьях, бледная, упрямая, и заранее предупреждала меня о каждой кочке, словно командовала не машиной, а судьбой. На нём же я ранней весной отвозила рассаду на рынок, когда Анатолий почти два месяца задерживал зарплату людям в своей фирме. Всё, что тогда удалось выручить, ушло на еду и на выплаты работникам. В этой же машине я однажды переночевала после развода: просто не смогла заставить себя подняться в квартиру, где замок уже был сменён.
Он когда-то подарил мне не блестящую игрушку и не красивую вещь для гордости. Он дал мне рабочий инструмент, который сразу стал служить всем вокруг. А теперь требовал назад вовсе не металл на колёсах. Ему хотелось вернуть себе право решать, куда я могу ехать, кому помогать и что делать без его разрешения.
Лариса Павловна подошла тихо и опустилась рядом.
— Я знала, что он собирается забрать машину, — произнесла она не сразу.
— И не сказали мне?
— Надеялась, он поговорит спокойно и уедет. Он обещал, что обойдётся без сцены.
— Вы до сих пор верите его обещаниям?
Она посмотрела на свои перчатки и аккуратно разгладила их на коленях.
— Иногда верю. Это моя слабость. Но она не должна становиться твоей обязанностью.
Мы помолчали.
— Я плохая мать? — спросила она вдруг.
— Это не мне решать.
— А свекровь из меня плохая была?
— Вы часто были удобной свекровью, — сказала я. — Для него.
Лариса Павловна не вспыхнула, не стала оправдываться и вспоминать, сколько банок огурцов привезла, сколько раз сидела с детьми и сколько ночей не спала. Она просто кивнула, будто эта мысль давно лежала рядом, а сегодня её наконец назвали вслух.
— Значит, сегодня попробую побыть неудобной.
Второй экипаж приехал минут через сорок. Номерной знак забрали для фиксации, затем вернули мне. Анатолий писал объяснение долго и сердито. Что именно он там изложил, я не знала и знать не хотела. Денис Сергеевич спокойно предупредил его, что оценку случившемуся дадут после проверки, а если он считает себя вправе требовать передачи автомобиля, то для этого существуют законные процедуры.
— То есть она сейчас просто уедет? — не поверил Анатолий.
— Когда знак будет закреплён и автомобиль признают пригодным к движению, — ответил инспектор. — На данный момент оснований задерживать машину нет.
Анатолий повернулся ко мне.
— Ты ещё пожалеешь.
— Может быть, — сказала я. — Но точно не о том, что не отдала её тебе.
Григорий прикрутил номер к новой рамке, несколько раз проверил крепление ладонью и удовлетворённо хмыкнул:
— Теперь не отвалится. Только бывших мужей к бамперу больше не подпускать.
Инспектор едва заметно усмехнулся.
К без двадцати двенадцать мы снова уложили яблони в машину. Корни всё ещё оставались влажными и прохладными. Лариса Павловна села на переднее сиденье рядом со мной. Анатолий стоял возле своего кроссовера с таким видом, будто его обокрали прямо посреди белого дня.
— Мам, ты поедешь со мной, — приказал он.
— Нет, — ответила она. — У меня девять яблонь и одна неудобная старость.
Я повернула ключ. Печка, как обычно, сначала выдохнула ледяным воздухом.
— Вот видите, — сказала я. — Даже машина после семейного скандала не сразу теплеет.
Лариса Павловна неожиданно рассмеялась. И мы выехали из питомника.
Посадка бывает глубже обиды
До общественного сада было всего семь километров, но я ехала осторожно. Универсал катился медленно: я берегла корни и на выбоинах почти сбрасывала скорость. За мостом открылся Днепр — под осенним небом он казался серо-зелёным и тяжёлым. По берегам уже желтели ивы.
В саду нас ждали пятеро. Про полицию никто расспрашивать не стал. Григорий, который добрался следом на старом фургоне с инструментами, успел сообщить им только одно:
— Задержка была по технической причине. Техническая причина — метр восемьдесят ростом и в новой куртке.
Этого объяснения всем оказалось достаточно.
Первую яму подготовили в Учительском ряду. Старую яблоню там сломал сентябрьский ветер. Пень уже убрали, но новое деревце мы решили не ставить точно в прежнюю точку. Отступили в сторону, чтобы молодые корни не угодили в остатки старых и не мучились в истощённой земле.
Лариса Павловна держала табличку с названием сорта, а я расправляла корешки по небольшому земляному холмику на дне ямы.
— Корневую шейку не утопи, — напомнил Григорий.
— Вижу.
После осадки земли корневая шейка должна была остаться примерно на уровне почвы, а место прививки — явно выше. Чтобы не прикидывать на глаз, мы положили поперёк ямы ровную рейку. Ни свежий навоз, ни сильные минеральные удобрения под корни не добавляли: молодому деревцу важнее плотный контакт с нормальной землёй, чем ожог от чужой щедрости.
— А я раньше всегда полведра золы туда высыпала, — призналась одна из женщин.
— Зола меняет реакцию почвы, — объяснила я. — Если нет необходимости, лучше не надо. Здесь грунт и так подходящий. Воды ему сейчас нужнее.
Яму засыпали понемногу. Саженец слегка встряхивали, чтобы земля просела между корнями и не оставила пустых карманов. Почву уплотняли ладонями и носком сапога по краю, но у самого стволика не давили. Потом вылили два ведра воды, подождали, пока она уйдёт вниз, и досыпали земли.
К колышку деревце привязали мягкой лентой, восьмёркой. Мульчу разложили кругом, но от ствола отступили на несколько сантиметров.
— Иначе кора начнёт преть, — сказала Лариса Павловна.
— Помните? — удивилась я.
— Я и до операции сад сажала, — ответила она. — Просто Анатолий всех приучил думать, будто у женщин без него память отключается.
Мы ещё какое-то время работали молча. Потом она тихо спросила:
— Ты правда жила за его счёт?
Я выпрямилась и посмотрела на неё.
— В какие-то годы он зарабатывал больше. В другие — я кормила семью тем, что привозила с рынка. Я растила детей, держала дом, помогала его фирме, возила вас по врачам и ухаживала после операции. Если это называется содержанием, тогда он задолжал мне отпуск лет на двенадцать.
— С процентами, — добавила Лариса Павловна.
Это была первая её шутка за долгое время, от которой мне не стало больно.
Не каждый подарок можно отменить
Анатолий появился в саду около трёх. К тому моменту четыре яблони уже стояли в новом ряду, возле каждой темнел хорошо пролитый круг земли.
Он остановил кроссовер у ворот и направился к нам. Куртку успел сменить, будто прежняя тоже стала уликой и теперь мешала ему выглядеть правым.
— Мне нужно поговорить с матерью, — заявил он.
— Говори, — сказала Лариса Павловна, не выпуская из рук ленту для подвязки.
— Наедине.
— Наедине ты уже поговорил сам с собой и снял чужой номер. Теперь говори при людях.
Анатолий стиснул зубы.
— Ты понимаешь, что она забрала у меня машину?
— Ты подарил её восемь лет назад.
— Тогда я был мужем. Это другое.
— Подарок не становится арендой до развода.
— Ты всегда на её стороне.
Лариса Павловна медленно поднялась. Я хотела помочь ей, но она справилась сама.
— Нет, Анатолий. Долгие годы я была на твоей стороне даже тогда, когда должна была встать между вами. Когда ты говорил, что Валерия ничего не зарабатывает, я молчала. Хотя она возила меня, готовила, стирала, работала ночами с твоими накладными. Когда после развода ты попросил её ещё два месяца бесплатно вести отчётность, я сказала ей: «Помоги, у него сложный период». Я превратила твоё удобство в семейное правило. На сегодня хватит.
Анатолий перевёл взгляд на меня.
— Довольна?
— Нет. Из-за тебя мы потеряли три часа и едва не пересушили корни.
— Опять твои деревья.
— Вот именно поэтому ты ничего и не понял. Машина мне нужна не как знак победы над тобой. Она возит работу. А ты хочешь продать её, чтобы закрыть дыру в своей фирме. Через месяц дыра снова появится, только машины уже не будет.
— Это не твоё дело.
— Тогда и моя машина — не твоё.
Он шагнул ближе, но остановился у свежей ямы и наступил на рыхлый край. Земля под ногой поехала. Анатолий резко махнул руками и почти сел в яму, но Григорий успел ухватить его за рукав.
— Аккуратнее, — сказал он. — Мы тут яблони сажаем. Бывшие мужья в смете не предусмотрены.
Кто-то не выдержал и фыркнул. Анатолий вырвал руку.
— Я подам в суд.
— Подавай, — ответила я. — Только номер больше не снимай. Суду так будет проще тебя найти.
Он ушёл. Лариса Павловна долго смотрела ему вслед. На лице у неё не было ни торжества, ни облегчения — только усталость, вдруг сделавшая её старше.
— Он мой сын, — сказала она.
— Я знаю.
— И я его люблю.
— Любовь не обязывает прикрывать всё, что он делает.
Она медленно кивнула.
— Сегодня я это поняла.
Дождь пришёл вовремя
Последнюю яблоню мы посадили в шесть десять.