Григорий негромко откашлялся, отворачиваясь, чтобы не выдать улыбку.
Патрульная машина появилась у ворот минут через двадцать. Экипаж оказался неподалёку, возле магазина «У моста»: по субботам там часто останавливали автомобили, которые тянулись к осеннему рынку. Старший лейтенант назвался Денисом Сергеевичем, включил камеру на форме и первым делом попросил нас говорить по очереди, без крика и взаимных обвинений.
Его просьба прожила меньше минуты.
— Машина приобреталась на мои средства, — сразу заявил Анатолий. — После развода она её забрала, а теперь ещё и регистрационный знак куда-то спрятала.
— Я ничего не прятала, — ответила я. — Десять минут назад номер был на своём месте.
— Где документы на автомобиль? — уточнил патрульный.
Техпаспорт лежал в бардачке, перед пассажирским сиденьем. Денис Сергеевич достал его, сверил фамилию собственника, номерной знак, VIN под лобовым стеклом и маркировку на кузове. Потом связался с дежурной частью. По базе автомобиль был зарегистрирован на меня, в розыске не числился, никаких ограничений на нём не висело.
— Кто кому когда что покупал, дарил или обещал, на дороге не выясняется, — ровно произнёс Денис Сергеевич. — По регистрационным данным владелец — Валерия Андреевна. Есть судебное решение, запрет на регистрационные действия или иной документ?
— Нет, — процедил Анатолий. — Но это имущество семьи.
— Тогда семейный спор решается не возле ворот питомника, — сказал инспектор. — Сейчас мы занимаемся исчезнувшим номерным знаком.
Он присел у задней части машины и внимательно осмотрел пустую рамку. На пластике были заметны свежие царапины, словно по нему недавно прошлись отвёрткой.
— Когда вы последний раз видели номер?
— В восемь двадцать, — отозвался Григорий. — Я сам крепление подтянул. Потом Валерия отошла минут на десять. Я за теплицей колья перебирал. Вернулся — этот гражданин уже тут стоял.
— Я приехал поговорить, — резко бросил Анатолий. — К её машине я не прикасался.
Денис Сергеевич перевёл взгляд на серый кроссовер, припаркованный шагах в пяти.
— Это ваш автомобиль?
— Мой.
— Багажник добровольно откроете?
Анатолий впервые за всё утро промолчал.
Сетка вокруг питомника дрогнула от порыва ветра. Под навесом тихо зашелестела упаковочная плёнка. В моём «Ларгусе» лежали девять яблонь, и время работало против нас. Корни были укрыты, но держать выкопанные деревца в прогретой машине долго нельзя.
— С какой стати? — наконец спросил Анатолий.
— Я не отдаю приказ, я предлагаю, — спокойно пояснил инспектор. — Вы вправе отказаться. В таком случае отказ будет зафиксирован, дальше действуем по процедуре. Осмотр ведётся под запись.
Анатолий медленно оглядел нас всех. За ограждением уже остановились две женщины с рынка, делая вид, будто просто отдыхают с сумками в руках. Он, видно, быстро просчитывал варианты: откажется — решат, что ему есть что скрывать; откроет — ничего не найдут. По крайней мере, он был уверен, что спрятал достаточно надёжно.
— Открывайте, — сказал он с показным спокойствием. — Мне нечего прятать.
Он поднял дверь багажника. Внутри лежали рабочая куртка, моток кабеля, коробка с крепежом и резиновый коврик. Анатолий демонстративно потянул коврик на себя, будто показывал пустоту под ним.
Металлический край коротко звякнул о кузов.
Денис Сергеевич наклонился ниже. Из рукава рабочей куртки торчал белый прямоугольный уголок с чёрной цифрой.
— Уберите, пожалуйста, куртку.
Анатолий застыл.
Инспектор повторил просьбу — уже суше. Тогда Анатолий взял куртку двумя пальцами, словно она была чужой и грязной. Из рукава выскользнул задний номер моего автомобиля и с глухим стуком упал на резиновый коврик. Рядом оказалась короткая отвёртка с чёрной ручкой.
Никто не вскрикнул. В настоящем унижении редко бывает театральность. Просто где-то в теплице включился насос, а на дороге за питомником грузовик с хрипом переключил передачу.
— Это не моё, — выдавил Анатолий.
Григорий посмотрел сначала на его машину, потом на его куртку, потом на открытый багажник.
— В Кременчуге вещи, видать, пошли самостоятельные, — сказал он. — Номер сам открутился, через двор перебежал и в рукав залез. Осенняя миграция, что поделаешь.
Я рассмеялась. Не от веселья. Просто иногда смех — единственное, что удерживает руку от пощёчины.
Денис Сергеевич попросил Анатолия ничего не трогать и вызвал второй экипаж. Затем объяснил, что всем придётся дать письменные пояснения. Победой это не ощущалось. Передо мной были сорванные винты, задержанные саженцы и бывший муж, который за несколько минут превратил имущественную претензию в куда более серьёзную историю.
— Ты сама всё подстроила, — сказал Анатолий.
— Я даже не знала, что ты сюда приедешь.
— Ты всегда умела сделать так, чтобы я выглядел виноватым.
— Сегодня я ничего не делала. Ты сам открыл багажник.
Он шагнул в мою сторону, но инспектор поднял ладонь.
— Оставайтесь на месте.
И именно в этот момент у питомника затормозил рейсовый автобус. Из него медленно вышла Лариса Павловна, моя бывшая свекровь. В одной руке она держала рабочие перчатки, в другой — свёрнутую куртку. Увидела патрульную машину, сына возле раскрытого багажника и остановилась.
— Анатолий, — тихо произнесла она. — Только не говори мне, что ты всё-таки сделал то, о чём я просила даже не думать.
Ларисе Павловне было семьдесят шесть. После операции на тазобедренном суставе она передвигалась медленно, с короткими передышками. В Кременчуге жила уже четвёртый год — в маленьком домике на Речной улице. Я возила её по врачам, привозила продукты и никогда при ней не называла её бывшей свекровью. Наш развод с Анатолием не отменял ни её возраста, ни двадцати семи лет общей жизни.
Анатолий считал это доказательством моей слабости.
— Конечно, — говорил он раньше. — Ты к моей матери ездишь, потому что от нашей семьи отцепиться не можешь.
На деле отцепиться не могла она. Слишком долго Лариса Павловна привыкала к тому, что кто-то приходит к ней не по обязанности и не из жалости.
В то утро она собиралась помогать в саду: не копать, конечно, а расправлять мягкие подвязки и записывать сорта в тетрадь. Она подошла ближе, увидела номер в багажнике и на мгновение прикрыла глаза.
— Я сказала ему, что машина твоя, — обратилась она ко мне. — В четверг. Он приезжал, спрашивал, когда ты будешь в питомнике.
— Мам, замолчи, — прошипел Анатолий.
— Нет, — ответила она. — Я молчала, когда ты называл её нахлебницей. Молчала, когда ты обесценивал её работу. Думала: взрослые люди, сами разберутся. Вот и доразбирались — до полицейской камеры.
Она не сказала, что видела, как он снимал номер. Не стала сочинять лишнего. Просто подтвердила тот разговор, который действительно слышала и в котором участвовала.
Денис Сергеевич записал её данные и попросил пока не уходить. Анатолий отвернулся.
— Это она тебя против меня настроила, — бросил он матери.
— Мне семьдесят шесть, — устало сказала Лариса Павловна. — Если в таком возрасте меня можно настроить одним разговором, значит, ты совсем меня не знаешь.
Работницы питомника тем временем вынесли саженцы из моей машины обратно под навес. Корни осмотрели, упаковку снова увлажнили. Одна из женщин подошла ко мне и сказала:
— Если всё затянется до вечера, прикопаем их временно. В канавку, под наклоном, корни полностью закроем землёй. На воздухе не оставим.
Я кивнула. Вот что на самом деле было срочным. Не крики Анатолия, не любопытные взгляды за сеткой, не слово «содержанка», брошенное мне в лицо. Девять живых деревьев не должны были платить за его уязвлённую гордость.
Григорий достал новую рамку и приготовил крепёж. До завершения осмотра номер трогать было нельзя, поэтому он уселся на перевёрнутый ящик и недовольно буркнул:
— Машина в хозяйстве — не роскошь. Это большая железная корзина, которая временами просит бензина и уважения. Причём уважение обходится дороже.
— Зато про неё хотя бы понятно, сколько она ест, — заметила Лариса Павловна.
Анатолий услышал. Раньше мать никогда не позволяла себе шутить над ним при чужих людях. Он посмотрел на неё так, будто предательство совершила именно она.
Пока составляли объяснения, я отошла к теплице и опустилась на скамейку.