«Бесстыжая нахлебница, отдавай машину, которую я тебе подарил», — заявил бывший муж. Инспектор сверил номерные данные и велел ему открыть уже свой багажник.
Конец сентября. Кременчугский питомник. Общественный яблоневый сад.
Подарок перестаёт быть подарком в тот миг, когда тот, кто его сделал, пытается превратить вещь в повод распоряжаться чужой жизнью.
Корни нельзя оставлять на ветру
В субботу, двадцать шестого сентября, я приехала в питомник под Кременчугом ровно к восьми утра. Мне уже исполнился пятьдесят один год, но перед осенними посадками я по-прежнему просыпалась раньше будильника, будто внутри срабатывал какой-то старый садовый механизм.
Ночью землю прихватило лёгким морозцем, трава побелела, но к рассвету почва успела отойти. Для яблонь погода выдалась почти идеальная: прохладно, без палящего солнца, а дождь синоптики обещали только ближе к вечеру.
В моей старенькой машине были заранее сложены задние сиденья. В салон должны были поместиться девять двухлетних саженцев, три мешка мульчи и связка деревянных кольев. Автомобилю исполнилось двенадцать лет. На правой двери осталась заметная вмятина от магазинной тележки, печка начинала нормально греть только после второго поворота к реке, а задний дворник включался тогда, когда ему самому вздумается.
Для моего бывшего мужа эта машина вдруг стала «ценным подарком». Для меня же она была обычной рабочей лошадкой: в неё помещалась половина питомника, несколько мешков земли и всё моё терпение.
Григорий, местный мастер, к которому в Кременчуге везли всё подряд — от капризного мотоблока до калитки, заедающей после дождя, — присел возле заднего бампера и покачал головой.
— Рамка номера разболталась, — заметил он. — До сада доедешь спокойно, но потом лучше подтянуть.
Он пошевелил крепление, достал отвёртку из кармана куртки и ловко закрутил два винта.
— Всё, теперь держится намертво.
— У нас после таких слов обычно или колесо отваливается, или жених обратно является, — сказала я.
— Жениху отвёрткой уже не поможешь, — хмыкнул Григорий.
Мы оба рассмеялись. В тот момент я ещё не понимала, насколько неслучайной окажется эта глупая шутка.
Саженцы выкопали накануне вечером. Корни аккуратно обернули влажной тканью и перетянули мягким шнуром, чтобы не повредить тонкие отростки. Я проверила каждый свёрток: ни одного сухого кончика, ни одной трещины, ни одного надломленного корешка.
Все девять яблонь предназначались для общественного сада. Три должны были занять пустующие места в Учительском ряду — его ещё в восемьдесят девятом посадили выпускники старой школы. Остальные шесть деревьев планировали заменить весной, но совет сада решил не ждать: почва пока тёплая, рост у саженцев уже остановился, значит, шанс прижиться у них будет хороший.
— В контору зайдёте? — окликнула меня сотрудница питомника. — Нужно сорта сверить и подписи поставить.
Я захлопнула заднюю дверь, машинально глянула на номер. После того как Григорий подтянул рамку, он сидел ровно и крепко.
— Зайду. Минут на десять.
Ровно через эти десять минут у ворот питомника уже стоял серый кроссовер Анатолия.
Подарок, который захотели забрать обратно
Анатолию было пятьдесят пять. Мы прожили вместе двадцать семь лет, развелись прошлой весной и после этого почти не общались. Если он писал, то коротко и по делу: «Забери свои коробки», «Передай матери таблетки», «Ты не брала мой старый шуруповёрт?»
За неделю до моего приезда в Кременчуг от него пришло новое сообщение: «Верни машину. Она мне нужна».
Я ответила так же коротко: «Автомобиль мой».
На этом вся разумная часть разговора закончилась, даже не успев начаться.
Эту машину Анатолий подарил мне в две тысячи восемнадцатом, на двадцатую годовщину свадьбы. Сначала купил подержанный автомобиль на себя, а спустя две недели оформил договор дарения и зарегистрировал его уже на моё имя. Тогда он говорил почти торжественно, что устал возить в одной легковушке мои ящики, рассаду и свою мать.
— Теперь у тебя будет собственный вагон, — объявил он. — Грузи хоть целую яблоню.
Семь лет спустя я действительно грузила яблони. Только уже без него.
При разводе мы нотариально оформили соглашение о разделе имущества: его кроссовер оставался ему, моя машина — мне. Квартира переходила Анатолию, но с обязанностью выплатить мне мою долю. Деньги он отдавал не сразу, частями, и с этим была отдельная история. Но спорить из-за автомобиля тогда даже не пытался. Машина стоила заметно меньше его кроссовера и казалась ему ненужной рухлядью.
В августе у Анатолия начались проблемы с небольшой фирмой по установке окон. Узнала я об этом не от знакомых и не через какие-то слухи. Он сам позвонил и предложил продать мою машину, а вырученные деньги отдать ему «буквально на два месяца».
Я отказалась. Без машины я не могла подрабатывать доставкой из питомника, возить землю, рассаду и, что важнее, отвозить его мать, Ларису Павловну, в районную поликлинику.
После отказа Анатолий внезапно вспомнил, что «всю жизнь содержал семью». В его новой версии нашей биографии я двадцать семь лет просто сидела у него на шее. Мои смены в школьной столовой, огород, домашняя бухгалтерия его фирмы и восемь лет ухода за Ларисой Павловной после операции в этот рассказ почему-то не вошли.
У ворот питомника он стоял широко расставив ноги, в новой куртке и в слишком чистых ботинках. Так в село приезжают не работать. Так приезжают выигрывать.
— Надо поговорить, — сказал он.
— Мне сейчас уезжать нужно.
— Никуда ты не поедешь.
За моей спиной работницы продолжали укрывать корни влажной тканью. Григорий возился с креплением для кольев и делал вид, будто происходящее его совершенно не касается. В Кременчуге это считалось особой формой такта: человек смотрит в сторону, но если понадобится, потом дословно повторит каждую реплику.
Анатолий кивнул на мою машину.
— Бесстыжая нахлебница, возвращай подаренную машину. Я её покупал, и сейчас она нужнее мне.
— Подаренную, Толик, — спокойно напомнила я. — Ты сам это слово сказал.
— Не цепляйся к словам.
— Дарение тоже было не просто словом.
Его лицо налилось краснотой.
— Я передумал.
— Спустя восемь лет?
— Нормальные женщины после развода подарки возвращают.
— Нормальные мужчины после развода не выставляют счёт за прожитую вместе жизнь.
Он шагнул к водительской двери. Я сразу встала между ним и машиной.
— Не трогай.
— И что ты сделаешь?
— Разговор продолжится уже при инспекторе.
— Отлично, — усмехнулся Анатолий. — Я его уже вызвал.
Номера не спорят криком
Сначала я решила, что он просто пугает. Потом обошла машину сзади — и увидела пустую рамку на бампере.
Государственного номера не было.
Григорий выпрямился так резко, что стукнулся затылком о поднятую дверь.
— Я же его только что подтянул.
— Может, отвалился? — с невинным видом спросил Анатолий. — Старьё есть старьё.
— Два винта одновременно сами не выпадают, — сухо ответил Григорий. — И рамка целая. Номер выкрутили.
Анатолий пожал плечами.
— Значит, она сама сняла. Чтобы машину потом не нашли.
Я посмотрела на него и вдруг ощутила холод внутри — сильнее, чем утром на подмёрзшей траве. Вот зачем он приехал раньше, пока я была в помещении. Не просто устроить сцену. Ему нужно было, чтобы я не смогла спокойно уехать, чтобы вокруг автомобиля поднялась суета, а потом он мог предложить «решение»: отдай машину добровольно — и неприятности закончатся.
Я достала телефон и сама набрала дежурную часть. Спокойно сообщила, что на территории питомника с моего автомобиля пропал государственный номер, машина около десяти минут стояла без присмотра, а рядом находится бывший муж, который требует передать ему автомобиль.
Анатолий криво усмехнулся:
— Жалуйся, жалуйся. Заодно пусть проверят, на каком основании ты вообще на ней ездишь.
— На том основании, что она принадлежит мне.
— Я за неё платил.
— Ты и за свадебный ужин платил. Его тоже назад потребуешь?