И дело было не только в самой картошке и не в тех яблоках. Просто перспектива прослыть на собственной улице чёрствой и неблагодарной женщиной радости не добавляла.
На другой день у меня был выходной, и я всё-таки надумала зайти к Виктору Андреевичу. Не затем, чтобы тащить ему картошку, — об этом я даже не думала. Хотелось спокойно поговорить, без крика и взаимных обид. Вдруг я действительно чего-то не поняла? Вдруг у человека сложные обстоятельства, а попросить напрямую он не смог, вот и придумал этот «обмен» уже после того, как всё случилось.
Я дошла до его калитки. Во дворе тянуло сырой листвой, землёй и металлом: Виктор Андреевич постоянно что-то чинил, разбирал, прикручивал. Сам он был за домом, склонившись над каким-то насосом. Я позвала:
— Виктор Андреевич, можно вас ненадолго?
Он разогнулся, вытер ладони о старую рабочую куртку и подошёл ближе. На лице — осторожность, но злости я не увидела. Скорее он будто ждал, с чем я пришла.
— Что хотела? — спросил он.
— Поговорить. Про ту историю. Мне неприятно, что всё так вышло. Вы мой сосед, я к вам с уважением отношусь. Давайте без ссор, просто разберёмся.
Он тяжело выдохнул и отворил калитку.
— Заходи. Только быстро, у меня насос ещё разобран.
Мы прошли в беседку и сели друг напротив друга. Виктор Андреевич смотрел прямо, но по нему было заметно: ему тоже неловко. Всё-таки не каменный человек, и не механизм какой-нибудь.
— Виктор Андреевич, — начала я как можно спокойнее, — когда вы принесли яблоки, вы сказали: «Угощайся». Я именно так это и восприняла. Если бы вы сразу обозначили: мол, давай обменяемся, — я бы уже решала, согласна или нет. Это был бы честный разговор. А получилось иначе: сначала мне вроде как подарили, а спустя неделю предъявили требование. Вы понимаете, почему я растерялась?
Он ничего не ответил. Отвёл взгляд куда-то в сторону, помолчал. Потом всё же заговорил — глухо, устало, будто давно носил это внутри.
— Понимаешь, Марина… я по-другому привык. По справедливости. Я тебе сделал добро — ты мне в ответ. У нас дома так было заведено. Отец всегда говорил: «На добро добром отвечают». Я тебя обижать не собирался. Думал, ты сама поймёшь. Эти яблоки ведь не сами ко мне в ведро попрыгали. Я их собирал, перебирал, нёс. Время потратил, силы. А картошки у тебя много. Подумаешь, два мешка. Для тебя это не такая уж потеря. Я и представить не мог, что ты так всё воспримешь.
Я слушала его и постепенно понимала: в его словах была своя логика. Не жадность, не злая хитрость, а именно такой взгляд на жизнь. Для него любой добрый поступок будто автоматически требовал ответного шага. Не подарок, а заранее внесённый взнос. Не угощение, а негласная договорённость на будущее. И он, кажется, правда не видел, что бывает иначе.
— Виктор Андреевич, — сказала я мягче, — я понимаю, почему вы так рассуждаете. Но вы же меня не предупредили. Если бы сразу было сказано: «Это обмен», — я бы знала, на что соглашаюсь. А так выходит странно. Представьте, я пришла бы к вам, без спроса покрасила забор, а потом потребовала оплатить работу. Согласитесь, выглядело бы некрасиво?
Он снова замолчал. Долго смотрел в сторону, потом махнул рукой, будто отгоняя и разговор, и собственное раздражение.
— Ладно. Забудем. Картошку можешь не давать. Но тогда и я больше ничего приносить не стану.
— Хорошо, — ответила я. — Только давайте без обид. Мы соседи. Поздороваться — поздороваемся, помочь по делу — поможем. Но без таких расчётов задним числом.
Он коротко кивнул. На этом разговор закончился, и я ушла.
Домой я возвращалась с некоторым облегчением. Всё-таки поговорили, не разругались окончательно — уже хорошо. Но неприятный осадок никуда не делся. Потому что, если честно, ничего по-настоящему не изменилось. Понял ли он меня? Вроде бы да. Но я чувствовала: в его глазах я всё равно осталась неблагодарной. Просто он не произнёс этого вслух.
И тут я вдруг задумалась: а ведь подобное уже бывало в моей жизни. Не один раз. Когда что-то преподносили как подарок, а потом выяснялось, что это был будущий долг. Коллега «по-доброму» меняла смену, а позже требовала выйти за неё в самый неудобный день. Знакомая отдавала мне ненужный ей свитер, а через месяц просила помочь с переездом, будто я уже обязана. Мужчина дарил цветы, а потом обижался, что я не пригласила его домой. Разные люди, разные ситуации, а суть одна и та же: вещь вроде бы дарят, но на самом деле кладут в основу будущей претензии. Жест выглядит щедрым, а оказывается авансом.
Тогда я для себя решила: больше так не будет. Если я ничего не просила — значит, не беру. Угощают — вежливо откажусь. Хотят сделать «приятное» — пусть сначала честно скажут, чего ждут потом. Я устала быть должницей по чужим, заранее не озвученным счетам. Не хочу, чтобы мою благодарность превращали в расписку, которую потом достают при удобном случае.
Минуло две недели. Картошку я выкопала, просушила и спустила в погреб. Часть отложила на посадку, часть оставила себе на зиму, ещё немного отдала сестре — она сама попросила. Виктор Андреевич при встрече здоровается, но холодновато, без прежней разговорчивости. Я не лезу. У каждого своя жизнь.
Яблоки к тому времени уже съели, а варенье стоит в подвале — шесть банок. Вроде бы хорошее напоминание о том, что даже из побитых, невзрачных яблок может получиться что-то полезное. Только теперь я точно знаю, во сколько оно мне едва не обошлось: ведро яблок — два мешка картошки. Такой вот оказался курс.