Во вторник всё началось с неприятной мелочи: я никак не могла отыскать папку с расчётами. Обычно она лежала в нижнем ящике моего стола, на своём привычном месте. Но ящика оказалось мало: я выдвинула его до конца, перебрала бумаги на подоконнике, даже в шкаф заглянула — папки нигде не было.
Я набрала отдел снабжения. Подумала, вдруг Людмила случайно прихватила её вместе с накладными. Людмила ответила, что никаких расчётов у неё нет, зато в пятницу она видела, как ко мне в кабинет заходила Тамара Сергеевна и что-то перекладывала на столе, пока я была у главного инженера.
Тамара Сергеевна — моя свекровь. На нашем заводе она уже пятнадцать лет числится кладовщицей и обладает редким талантом появляться ровно там, где её присутствия никто не просил.
Я положила трубку, вышла из кабинета и направилась к складу. Пропажа нашлась именно у неё. Папка лежала рядом, а сама Тамара Сергеевна спокойно пила чай из эмалированной кружки и листала что-то в телефоне.
— Тамара Сергеевна, это мои расчёты, — сказала я, забирая папку. — Почему они у вас?
Она подняла на меня глаза — бледные, водянистые, с таким прищуром, будто весь мир давно перед ней в долгу.
— Ой, я решила, что это какие-то складские бумаги, — невозмутимо произнесла она. — Отложила, хотела потом посмотреть. Кстати, я как раз собиралась с тобой поговорить. Ты ведь теперь ведущий проектировщик, зарплата у тебя, как мне сказали в кадрах, приличная.
Я промолчала. И это молчание она, видимо, приняла за приглашение продолжать.
— Я путёвку себе присмотрела, — сообщила она почти буднично. — Санаторий у моря. На две недели, с процедурами. Семьдесят две тысячи гривен. Вот я и подумала, что ты оплатишь.
Я стояла с папкой в руках. За моей спиной было пятнадцать лет брака с её сыном, а передо мной сидела женщина, которая только что спокойно заявила, что я должна выложить за неё почти восемьдесят тысяч гривен, будто речь шла о буханке хлеба. Я медленно положила папку на край стола.
— Тамара Сергеевна, с чего вдруг?
— В каком смысле — с чего? — она даже кружку отставила. — Я Дмитрия родила, подняла, выучила. Ты с ним живёшь как за каменной стеной. Теперь хорошо зарабатываешь — могла бы и матери мужа помочь. У меня пенсия четыре тысячи восемьсот гривен, зарплата копеечная, такой отдых я сама не потяну.
— Ваш сын тоже работает.
— У Дмитрия зарплата меньше твоей, ты это прекрасно знаешь. Вы семья, бюджет у вас общий. А я имею право нормально отдохнуть.
Эти слова — «имею право» — прозвучали так уверенно, словно где-то в Семейном кодексе для неё была прописана отдельная статья. Я не стала спорить. Просто забрала папку, развернулась и пошла обратно к себе.
Уже в спину услышала:
— Ты пока подумай. Я тебе ссылку на путёвку пришлю.
Вечером я рассказала всё Дмитрию. Он стоял у плиты и помешивал рис в кастрюле. Готовить он предпочитал сам: говорил, что после смены с металлом такая возня на кухне его успокаивает. Дмитрий работал токарем шестого разряда.
Когда я закончила, он перестал мешать рис и повернулся ко мне.
— Сколько она сказала?
— Семьдесят две тысячи гривен.
— Ничего себе, — протянул он и снова взялся за ложку. — А ты что ответила?
— Ничего конкретного. Но платить я не собираюсь.
— И правильно, — сказал он, и я впервые за вечер спокойно выдохнула. Но тут же он добавил: — Просто мама устала. Она на складе одна, помощницу ей всё никак не выделят. Может, ей действительно нужен отдых.
— Дима, если ей нужен отдых, это ещё не значит, что мы обязаны отдать семьдесят две тысячи. У нас кредит за машину. И на следующий год крышу на даче перекрывать.
— Я понимаю. Я просто вслух думаю.
Он выключил конфорку и сел за стол. Дмитрий очень любил мать. Она растила его одна: отец ушёл, когда Дмитрию было четыре года. Вся её жизнь — завод, склад, огород. Он с детства привык, что ей тяжело, и считал нормальным помогать. Но семьдесят две тысячи гривен — это уже не помощь. Это полноценный счёт, который мы никому не выписывали.
Спустя два дня Тамара Сергеевна позвонила Дмитрию на мобильный прямо в обеденный перерыв. Я узнала об этом случайно: он прислал мне сообщение. «Мама звонила. Говорит, что ты жадная. Я сказал, что мы ещё обсуждаем».
Я перечитала эти слова дважды. «Жадная». Не «отказалась», не «не согласилась», а именно так — «жадная». Будто в моей тумбочке лежали её личные семьдесят две тысячи гривен, а я просто не отдаю их из вредности.