Рубашка на нём была свежая, выглаженная, словно он заранее готовился к этому визиту и собирался не просто заглянуть, а вести серьёзный разговор.
— Добрый вечер, Марина, — произнёс он, оставаясь на пороге. — Я к тебе по одному вопросу.
— Заходите, Виктор Андреевич, — я отступила в сторону. — Что-то случилось?
Он переступил через порог, но дальше прихожей не прошёл. Остановился у дверного косяка, положил на него ладонь и сразу, без всяких предисловий, перешёл к делу:
— Я тут подумал, Марина. Я ведь тебе ведро яблок принёс. Яблоки хорошие, свои, домашние. А у тебя, я слышал, картошки в этом году полно. Мне как раз картошка нужна. Давай по-честному: я тебе яблоки, а ты мне два мешка картошки. По-соседски выйдет, без обмана.
Я растерялась так, что не сразу нашла, что ответить. Просто стояла напротив и смотрела то на его клетчатую рубашку, то на скрещённые на груди руки. В голове крутилась одна мысль: он сейчас серьёзно или это такая неудачная шутка? Но по лицу было видно — не шутит. Он действительно пришёл за картошкой.
— Подождите… какие два мешка? — наконец переспросила я. — Виктор Андреевич, вы же сами принесли мне яблоки. Я вас об этом не просила. Вы поставили ведро и сказали угощаться.
— Ну не надо так, — он нахмурился, и голос у него стал глухим, наставительным, будто он разговаривал не со взрослой женщиной, а с ребёнком. — Мы же соседи. Я тебе угощение — ты мне угощение. Яблоки тоже не с неба упали. Их собрать надо, перебрать, сюда донести. Ты же не думаешь, что всё это просто так делается?
Я открыла рот, потом снова закрыла. Слова будто застряли. Я отступила на шаг в сторону кухни, пытаясь собраться.
— Виктор Андреевич, если честно, вы меня очень удивили, — сказала я наконец. — Вы пришли, оставили ведро, сказали: «Ешь на здоровье». Я поблагодарила, яблоки перебрала, часть пустила на варенье. Но никакого разговора об обмене между нами не было. Если бы вы сразу сказали, что хотите поменять яблоки на картошку, я бы подумала. А так это выглядело как подарок. А подарок, насколько я понимаю, потом назад оплатой не требуют.
— Это ещё почему не требуют? — резко возмутился он и повысил голос. — Ты что, жадничаешь? Я тебе яблоки дал, ты мне картошку. У тебя этой картошки полный сарай. Два мешка для тебя — пустяк. А я, между прочим, на это рассчитывал.
— Я не просила вас на это рассчитывать.
Сказала — и тут же поняла, что сейчас будет взрыв. Виктор Андреевич покраснел, лицо у него налилось тяжёлой багровой краской. Кричать он не стал, но заговорил быстро, зло и с таким искренним негодованием, будто именно я совершила какую-то подлость.
— Вот оно как, значит? Я к ней по-доброму, от души, с гостинцем пришёл. Думал, нормальная соседка, договоримся по-человечески. А выходит, принять ты приняла, а отдавать не собираешься? Неблагодарная ты, Марина. Нехорошо поступаешь, очень нехорошо.
От этого слова меня словно передёрнуло. Неблагодарная. Будто он ударил не рукой, а именно этим обвинением. Я не считала себя такой. С девятнадцати лет работала без поблажек. Сначала на заводе — по двенадцать часов у лабораторного стола, с пробами, ситами, пылью и вечной усталостью в ногах. Потом в магазине — тяжёлые рулоны ткани по пятнадцать килограммов на себе таскала. Я знала цену и труду, и помощи, и чужой доброте.
— Знаете что, Виктор Андреевич, — я постаралась произнести это ровно, хотя внутри уже всё кипело, — давайте сразу проясним. Вы принесли мне ведро яблок. Я их не заказывала, не выпрашивала и заранее ни о чём с вами не договаривалась. Я приняла это как добрый жест от соседа и поблагодарила вас. Но долга перед вами у меня нет. Когда я кому-то что-то дарю, я потом не прихожу и не требую плату. А вы сейчас именно требуете. Да ещё и оскорбляете. Это неправильно.
Он ещё какое-то время стоял молча, уставившись на меня тяжёлым взглядом. Секунд тридцать, может, меньше, но мне показалось — целая вечность. Потом он резко выдохнул, развернулся и шагнул к выходу. Уже на крыльце остановился, обернулся через плечо и бросил:
— Ну смотри. Я запомню. Потом, когда что понадобится, ко мне не ходи.
Я закрыла за ним дверь и повернула ключ в замке. Потом прислонилась спиной к стене в коридоре и только тогда почувствовала, как сильно колотится сердце. Конфликтов я не любила никогда. А здесь ещё и сосед — человек, с которым мы всё равно будем сталкиваться: возле колонки, в магазине, у почтового ящика, просто на улице. Я понимала, что он неправ, но почему-то внутри всё равно появилось мерзкое чувство вины. То ли из-за его уверенности, то ли из-за этого слова — «неблагодарная».
Вечер после этого окончательно испортился. Я помешала суп в кастрюле, но аппетит пропал. Налила себе чай, села за кухонный стол и долго смотрела перед собой, почти не моргая. Разговор снова и снова прокручивался в голове. И каждый раз находились новые фразы, которые надо было сказать сразу, но я, конечно, не сказала. «Надо было заранее предупреждать об обмене». «Я не обязана расплачиваться картошкой за то, о чём не просила». «С чего вы вообще решили, что я могу отдать вам два мешка?» Хотя последнее было не совсем правдой. Картошки уродилось и правда много: я специально засадила шесть соток, чтобы хватило на зиму и ещё осталось на весенние посадки. Но дело ведь было не в мешках и не в количестве. Дело было в самом принципе.
На другой день я позвонила сестре. Она младше меня на семь лет, живёт в соседнем районе города и работает делопроизводителем в управляющей компании. Я рассказала ей всё без прикрас, как было.
— Слушай, — она даже присвистнула в трубку, — ничего себе поворот. Он вообще в себе? Может, у него уже характер чудить начал?
— Да вроде нормальный мужчина, — ответила я. — Ему, наверное, за шестьдесят. Раньше, кажется, водителем на хлебокомбинате работал, сейчас на пенсии. Жена есть, двое взрослых детей, внуки иногда приезжают. Участок у них большой, он там всё время что-то чинит, строит, мастерит. И яблоня у них действительно есть, я сама видела: когда мимо проходишь, ветки прямо под тяжестью плодов гнутся.
— Ну и что с того? — сестра говорила уже жёстко, без сомнений. — Подумаешь, ветки гнутся.