— Волосы у неё — будто расплавленная медь, до самой талии спускаются. А что хромает… Так я её, если понадобится, всю жизнь на руках носить стану. Мне-то что с того? Собирайся, мама. Пойдём.
Андрей Сергеевич, когда понял, что у Игоря появился соперник, сперва только хмыкнул и брови поднял. Мужик он был неглупый, многое на своём веку перевидал. Позвал к себе обе стороны, усадил, чай поставил, разговор завёл неторопливый, будто никуда не спешил. Но пригляделся — и быстро всё для себя решил.
Игорь, конечно, был важный, заносчивый, любил пустить пыль в глаза, зато родня у него крепкая, хозяйственная, с достатком. Дом имеется, двор ухожен, люди прижимистые. А Роман — что с него взять? Сегодня здесь, завтра его уже ветром в другую сторону понесло. Такой, решит Андрей Сергеевич, Валериино добро по миру пустит и даже не оглянется.
— Нет, Роман, — сказал он твёрдо, не повышая голоса. — Не держи зла, но дочь я за Игоря отдам. С ним она жить будет спокойно, как за надёжной стеной. И семья у него достойная.
Саму Валерию, разумеется, никто ни о чём не спросил. А она вечером, опустив свои синие глаза, чуть ли не на колени перед отцом встала.
— Тятя, не ломай мне жизнь, — прошептала она. — Не лежит у меня к нему душа. Игорь смотрит так, словно я вещь какая, будто приценивается. Давеча у мостков столкнулись: коромысло у меня с плеча слетело, вёдра в грязь покатились, а он даже рукой не шевельнул. Обошёл, поморщился, будто я ему дорогу испачкала. А Роман… Помнишь, тятя? Он тогда и коромысло мне починил, и воду сам до дому донёс. У него руки тёплые. И смеётся он так, что на сердце светлее становится.
— Глупая ты ещё, Валерия, — устало вздохнул Андрей Сергеевич и провёл ладонью по её худенькому плечу. — Роман твой всё приданое за семь дней промотает, глазом моргнуть не успеешь. А Игорь — человек с головой, хозяйский. Ступай. Не заставляй меня перед людьми краснеть.
Свадьбу устроили поспешно, пока жених не успел передумать. А спустя месяц молодые уже перебрались в новый дом.
Вот там-то и оборвалась Валериина сказка.
Несмотря на свою хромоту, она оказалась выносливой, будто на двоих сил набрала. Поднималась затемно, когда даже петухи ещё молчали, а ложилась только тогда, когда луна висела высоко над крышей. В хлеву у неё было прибрано, в огороде соринка лишняя не валялась, еда сварена, бельё выстирано. А Игорь, человек «тонкой натуры», знай себе лежал на кровати, сцепив руки под затылком, и перелистывал книжки.
— Валерия, — тянул он лениво, отрываясь от томика Достоевского. — Скажи, душа моя, тебе доводилось читать раннего Бунина? Какая там бездонная тоска бытия…
— Чего? — не понимала она, вытирая мокрые руки о передник. — Какой ещё Бунин? У нас свиньи корыто перевернули, всё по двору растеклось. В огороде забор повалился. А в стайке крыша протекает, тёлка вся мокрая стоит.
— Ах, какая грубая проза, — кривился Игорь. — У тебя всё одно и то же: хлев, навоз, корыта. Отец лошадей подарил — вот сама за ними и смотри. Мне руки беречь надо.
Так они и зажили: она — как ломовая кобыла, он — как непризнанный великий мыслитель. Свекровь, к которой Валерия однажды сунулась за справедливостью, только махнула рукой:
— Пусть читает, доченька. Женская доля такая: потерпишь — привыкнешь. А начнёшь спорить, он тебя бросит да найдёт себе какую-нибудь Татьяну, бойкую да языкатую. Ему такая под стать.
Как сказала — так и вышло. Игорь вскоре действительно сошёлся с Татьяной — девкой крепкой, дерзкой, острой на язык, той самой, о которой прежде говорил отцу. Сначала бегал к ней тайком, через огороды пробирался, а потом и прятаться перестал. Бывало, идёшь по улице, а он уже через забор ей распинается:
— Ах, Татьяна, вот с тобой хотя бы о вечном поговорить можно! А от моей только селёдкой да хлевом несёт. Да и бесплодная она, моя Валерия. Год под одной крышей живём, а толку никакого.
После таких слов Валерия ночами утыкалась лицом в подушку и выла беззвучно, чтобы никто не услышал. Бесплодная… Больнее слова и придумать было нельзя. Она ведь и сама понимала: ребёнка нет. Может, от тяжёлой работы? От того, что тянула всё одна — и за себя, и за мужа, который жил в книжных мечтаниях.
Всё чаще она вспоминала Романа — живого, тёплого, настоящего. И вот однажды, будто нарочно, на улице ей повстречалась Лариса, Романова мать.
