— «по собственному желанию». А место для подписи он ещё и отметил галочкой — мол, распишитесь здесь.
— Вы сами оформили заявление от моего имени? — спросила я, не отрывая взгляда от бумаги.
— Да чего время терять, бабуль, — Артём подался через стол, будто собирался говорить со мной по-дружески. — Давай без спектаклей. Тебе пятьдесят семь. До пенсии всего три года. Зачем тебе всё это напряжение? Посидишь дома, внуками займёшься. Я характеристику нормальную дам, всё красиво оформим. Никаких обид.
Он произносил это мягко, почти заботливо. Так, словно не выталкивал меня за дверь, а предлагал редкую привилегию. Будто я должна была ещё поблагодарить.
Я взяла папку, аккуратно захлопнула её и вернула на прежнее место, перед ним.
— Своё заявление я напишу сама, Артём Олегович. Тогда, когда сочту нужным. И направлю его тому человеку, которому положено.
— Это ещё кому? — прищурился он.
— Председателю совета директоров. Устав компании предусматривает такой порядок, если конфликт возник с непосредственным руководителем.
Артём медленно откинулся на спинку кресла. Кожа под ним жалобно скрипнула. Впервые за два года в его взгляде промелькнула не привычная усмешка. Что-то иное — мелкое, нервное, почти испуганное. Оно появилось на секунду и тут же исчезло. Потом он снова надел своё обычное самоуверенное выражение.
— Как знаешь, бабуль. Только жаловаться отцу смысла нет. Это он меня сюда назначил. И мои решения он поддерживает.
Я вышла из его кабинета и остановилась у окна в коридоре. Внизу виднелась парковка. Чёрный внедорожник Артёма стоял, как всегда, криво — сразу на двух местах. Он никогда не считал нужным оставлять пространство другим.
Сердце билось ровно. Я ожидала, что оно будет стучать где-то в горле, сбиваться, грохотать. Но нет. Внутри было тяжело, спокойно и пусто.
Следующие две недели я продолжала работать так, как работала всегда. Документы, расчёты, лабораторные протоколы, таблицы, заявки. Приходила к восьми утра, уходила около шести вечера. Артём меня не трогал. Наверное, был уверен, что я остыну, испугаюсь и молча подпишу подготовленный им бланк. Или просто исчезну сама — без заявлений, без разбирательств, без лишних вопросов.
Я не исчезла.
В пятницу, за три дня до заседания совета директоров, я составила своё заявление. Настоящее. На имя Михаила Андреевича. Там не было истерик, оценок и жалобных формулировок. Только факты. Двадцать шесть месяцев. Сто четыре планёрки. Систематическое обращение «бабуля» в присутствии сотрудников. Три проекта, присвоенные Артёмом. Четыре квартала без премии при выполнении плана на сто четырнадцать процентов. И заполненный им бланк заявления об уходе «по собственному желанию» — с его рукой, его пометками, его подписью.
К заявлению я добавила скриншоты метаданных файлов. Копии квартальных отчётов, где стояли подписи Артёма. Распечатки из бухгалтерии. И копию того самого бланка.
Серая папка закрылась с плотным щелчком. В неё уместилось всё. Два года унижений — в одну обычную канцелярскую папку.
Во вторник, ровно в десять утра, в конференц-зале филиала началось заседание совета директоров.
Михаил Андреевич прилетел утренним рейсом. Я заметила его ещё в коридоре: те же крупные тяжёлые руки, та же неторопливая походка. Только волосы стали совсем белыми. И ростом он показался ниже, чем тридцать пять лет назад. Хотя, может быть, это моя память за эти годы сделала его выше.
На совещание позвали начальников отделов. Я вошла последней. За длинным столом сидели десять человек, ещё несколько стояли у стены. Я выбрала место сбоку, у стены. Серую папку положила себе на колени.
Артём расположился во главе стола рядом с отцом. Сидел уверенно, с прямой спиной, в модной оправе, стёкла очков ловили свет. В мою сторону он даже не повернулся.
Первый час прошёл в привычном порядке: отчёты, диаграммы, показатели, планы. Артём говорил гладко и уверенно. Рост продаж — двенадцать процентов. Новые договоры. Сокращение расходов. Михаил Андреевич слушал внимательно, время от времени кивал и что-то отмечал в блокноте.
Потом он поднял глаза и задал вопрос:
— Персонал. За последние два года текучка в филиале составила двадцать три процента. Это на восемь пунктов выше допустимого уровня. Артём, чем объяснишь?
Артём повёл плечом, будто вопрос был незначительным.
— Обычный процесс обновления. Команду нужно было освежить. Я избавился от слабых сотрудников и привёл молодых специалистов.
— Слабых — это каких? — уточнил Михаил Андреевич.
— Тех, кто не соответствовал требованиям. По компетенциям, по уровню подготовки.
— По возрасту? — тихо спросил Михаил Андреевич.
Артём на мгновение сбился.
— Нет, конечно. По актуальности профессиональных навыков.
Михаил Андреевич снял очки. Медленно протёр стёкла салфеткой, положил их перед собой. Без очков его взгляд стал усталым и каким-то более живым. Он повернулся к присутствующим.
И тогда увидел меня.
Я сидела у стены, выпрямив спину. На коленях лежала серая папка. У виска выбивалась седая прядь — я никогда её не закрашивала. Не видела смысла.
Он смотрел на меня несколько секунд. Я почти физически ощущала, как в его памяти поднимаются старые лица, фамилии, аудитории, годы.
Потом Михаил Андреевич поднялся.
— Елена Дмитриевна? Елена Краснопольская?
Я тоже встала.
— Здравствуйте, Михаил Андреевич.
Он вышел из-за стола, обогнул угол и подошёл ко мне. Протянул обе руки — всё такие же широкие, тяжёлые, знакомые.
— Елена. Кафедра промтехнологии. Дипломный проект — «Оптимизация термической обработки конструкционных сталей». Девяносто первый год.
Артём смотрел на происходящее с открытым ртом. В самом буквальном смысле: нижняя челюсть опустилась и замерла. Очки в дорогой оправе съехали почти на кончик носа, но он даже не поднял руку, чтобы поправить их.
— Вы правда помните тему? — спросила я и неожиданно для самой себя улыбнулась впервые за два года работы.
