— Я потом ещё несколько лет показывал её студентам после твоей защиты. Разумеется, помню, — сказал он, а затем повернулся к сыну. Улыбка исчезла мгновенно, будто её стёрли. — Артём, ты понимаешь, кто перед тобой?
— Наш технолог, — выдавил Артём. Голос у него вдруг стал каким-то чужим, тонким. Пальцы с силой обхватили ручку кресла.
— Это самая сильная студентка за все десять лет моей преподавательской работы. И в эту компанию я взял её сам, семнадцать лет назад. Лично, — Михаил Андреевич стоял рядом со мной и смотрел уже только на сына. — Объясни мне, почему такой специалист сидит у стены, а не за общим столом?
В зале будто выключили звук. Четырнадцать человек — и ни одного движения.
Я раскрыла серую папку.
— Михаил Андреевич, я хотела передать вам заявление. Именно лично.
Он принял документы и стал читать.
Я наблюдала, как меняется его лицо. Не сразу — постепенно, строка за строкой. Сначала пункт про обращение «бабуля» на рабочих совещаниях: регулярно, в течение двадцати шести месяцев. На скулах у него дрогнули желваки. Потом — три проекта, выданные за работу директора. В приложении были скриншоты с метаданными. Он перевернул лист. Дальше — четыре квартала без премии при выполнении плана на сто четырнадцать процентов. Пальцы, державшие бумагу, побелели в костяшках. И последний пункт — бланк заявления «по собственному желанию», уже заполненный Артёмом, с предложением «разойтись нормально».
Михаил Андреевич аккуратно положил папку на стол. Почти бесшумно. Но услышали это все.
— Артём, — произнёс он. — Почему лучший специалист отдела приносит заявление на увольнение?
Артём расправил плечи и дёрнул узел галстука.
— Пап, это обычные рабочие моменты. Кадровые вопросы. Мы сами всё урегулируем.
— Вы уже урегулировали. За двадцать шесть месяцев, — голос Михаила Андреевича не стал громче. Наоборот, он говорил тише, чем обычно. И от этого становилось ещё страшнее. — Три проекта. Сорок восемь тысяч гривен премий. И «бабуля» на планёрках. Вот так у тебя выглядит оптимизация?
Наступила такая тишина, что я различала глухое жужжание ламп под потолком. Где-то за стеной хлопнула дверь. И снова всё замерло.
Артём приоткрыл рот, но ничего не сказал. Закрыл. Кадык резко ушёл вверх и опустился обратно.
— Я руководил так, как считал нужным.
— Как считал нужным, — медленно повторил Михаил Андреевич.
Пауза растянулась до невозможности.
Потом он повернулся ко мне.
— Елена Дмитриевна, заявление я принимаю. Рассматривать буду сам. Но прошу вас пока не спешить с окончательным решением.
Я молча кивнула, забрала пустую серую папку — в ней осталась только обложка — и направилась к выходу.
Уже в дверях я зачем-то оглянулась. Не знаю, почему. Наверное, старая привычка.
Артём сидел неподвижно, напряжённый, будто струна. Кончики ушей у него пылали красным. Руки он спрятал под стол.
Михаил Андреевич смотрел не на сына. Его взгляд был опущен на стол — туда, где лежали оставленные мной листы.
Я вышла.
Коридор оказался пустым. Из окна на пол падали длинные светлые полосы. Я дошла до своего кабинета, закрыла за собой дверь, опустилась на стул и положила ладони на клавиатуру.
И тут поняла странную вещь: пальцы не дрожали. Совсем. Двадцать шесть месяцев я ждала этого момента — и руки оставались спокойными.
За стеной, в переговорной, какое-то время было тихо. Потом раздался голос Михаила Андреевича. Низкий, медленный, приглушённый стеной. Слов я разобрать не могла. Зато тон узнала сразу.
Именно так он говорил ещё в девяносто первом году со студентами, которые являлись на защиту абсолютно неподготовленными.
На подоконнике, как всегда, стояла фиалка. Листья немного покрылись пылью. Я коснулась одного пальцем — он был мягкий и прохладный.
Через два месяца Артёма отправили в другой филиал. Не уволили — перевели. Всё-таки сын.
Мне выплатили премию за все четыре квартала. Сорок восемь тысяч гривен пришли одним платежом. Новая директор — Ольга Сергеевна, сорока пяти лет, из головного офиса — в первый же день зашла ко мне в кабинет, представилась и спросила, не нужно ли что-нибудь для работы.
Но самое любопытное началось потом. Коллектив раскололся. Одни подходили, пожимали мне руку и говорили: правильно, давно надо было, мы все это видели и терпели. Другие — я знала об этом — шептались в курилке. Мол, нажаловалась. Воспользовалась давним знакомством. Специально подгадала к приезду совета. Могла ведь заранее позвонить Михаилу Андреевичу, спокойно всё объяснить, без зала, без свидетелей, без показательного выступления. А она устроила сцену. При сотрудниках. При его родном сыне.
Артём теперь со мной не здоровается. Один раз мы пересеклись на общем собрании. Он прошёл мимо так, будто рядом была не я, а стена. Или шкаф. Или та самая «бабуля», которую можно не замечать.
Иногда я всё-таки думаю: а вдруг и правда можно было поступить мягче? Набрать Михаила Андреевича по телефону. Рассказать всё без папки, без конференц-зала, без четырнадцати пар глаз.
Но потом вспоминаю сто четыре планёрки. Это слово — «бабуля». Три проекта, ушедшие под чужим именем. Заполненный за меня бланк заявления «по собственному» и его палец: «подпишите вот здесь».
И понимаю: нет.
Я терпела при всех. Он при всех называл меня «бабулей». Я молчала при всех. Сто четыре раза.
А ответила — всего один.
Я перегнула? Или всё-таки сделала правильно? А вы бы как поступили на моём месте?
