Я смотрел на освещённые окна квартиры Валерии Сергеевны на четвёртом этаже и никак не мог заставить себя завести двигатель.
В голове билась одна и та же мысль: она даже не посчитала нужным поговорить с нами заранее. Не спросила, не обсудила, не попыталась объяснить. Просто объявила: «Я так решила». Будто эти три года мы не вытаскивали дачу из запустения. Будто все мои выходные, сбитые пальцы и больная спина ничего не стоили.
Минут через десять из подъезда вышла Алёна. Открыла дверь, села рядом, пристегнулась. Молча. Я тоже ничего не сказал. Мы поехали домой в полной тишине.
Только возле нашего подъезда, когда машина уже стояла на месте, Алёна негромко произнесла:
— Ты ведь понимаешь, что юридически мама ничего не нарушает?
— Юридически — да, — ответил я, продолжая смотреть перед собой. — Только жизнь не всегда укладывается в законы.
— А во что ещё?
Я повернулся к ней.
— В справедливость. Не ту, что в кодексах написана, а ту, которая здесь, — я коснулся ладонью груди. — Вспомни, Алён, как мы два года назад сидели вечером на веранде. Я тогда только пол закончил. Полина босиком носилась по новым доскам, а ты сказала: «Вот теперь здесь почти как дома». Помнишь?
Она не ответила, но по её взгляду я понял: помнит.
— И что нам теперь делать? — Алёна сцепила пальцы на коленях. — Обидеться на маму? Перестать с ней разговаривать?
— Я правда не знаю, что делать, — сказал я честно. — Но одно понимаю точно: на эту дачу я больше не поеду. Пусть теперь Денис приезжает, если нужно готовить её к продаже. Пусть он траву косит, ставни подкрашивает, доски таскает. С меня хватит. Я сделал больше, чем должен был.
Мы поднялись домой. В лифте тоже молчали.
Полину уже уложила моя мама. Она быстро собралась и ушла, сразу почувствовав, что у нас не тот вечер, когда хочется разговаривать. Алёна скрылась в ванной, а я прошёл на кухню, включил чайник и сел за стол, глядя в пустоту.
Перед глазами всплывали совсем другие картины. Как прошлым летом Алёна радовалась первому урожаю с грядок, которые мы с таким трудом привели в порядок. Как Полина гонялась за бабочками возле забора, который я выровнял почти по сантиметру. Как мы жарили мясо на мангале, сложенном мной из старых кирпичей, найденных за сараем.
И теперь всё это просто продадут. Без нас. Потому что Денису понадобились деньги на первый взнос.
Я понимал Валерию Сергеевну. У неё сын, семья, внуки, жилищный вопрос. Всё это важно. Наверное, на её месте многие поступили бы так же. Но от этого внутри не становилось легче. Горечь сидела где-то глубоко, как мелкая заноза, которую никак не вытащить.
Мои силы, мои выходные, мои руки, которыми была перебрана едва ли не половина дома, в итоге превратились в «спасибо» и двадцать тысяч гривен отступных. Деньги, которые я брать не собирался.
Чай успел остыть. Я сделал глоток и даже не сразу понял, что он уже холодный.
На следующий день Алёна позвонила матери. Извинилась за мою резкость. Валерия Сергеевна сказала, что всё понимает, и добавила: конечно, мы можем пользоваться дачей до самой продажи.
Покупатель, как оказалось, уже нашёлся. Риелтор привёл молодую семью, которой нужен был именно «домик среди сосен, без роскоши, но крепкий и живой». Выходило, что мой ремонт не только поднял цену, но и помог быстрее заинтересовать людей. Забавная, хотя и довольно неприятная ирония.
Я туда больше не ездил. Ни разу.
Алёна с Полиной выбирались пару раз — забрать вещи, раскладушку, инструменты, какие-то мелочи, оставшиеся в доме. Я оставался в городе. Работал, соглашался на дополнительные смены, брался за всё, лишь бы не сидеть без дела и не прокручивать в голове одно и то же.
Через месяц дачу продали. Деньги перевели Денису на счёт, и вскоре он купил квартиру. Алёна поздравила брата по видеосвязи. Я пробормотал что-то вроде «молодец» и ушёл на кухню, чтобы не участвовать в этом празднике с кислым лицом.
Ещё спустя пару недель Валерия Сергеевна передала через Алёну конверт. Я раскрыл его уже дома. Внутри лежали не двадцать тысяч гривен, как она говорила сначала, а двадцать четыре. И маленькая записка:
«Антон, спасибо тебе за твой труд. Ты хороший человек».
Я убрал конверт в ящик стола. Не потратил ни одной гривны. Сам толком не понимаю почему. Может, из упрямства. Может, потому что эти деньги всё равно ничего не меняли.
Сейчас середина августа. Вечера стали заметно прохладнее, в воздухе уже чувствуется приближение осени — пахнет яблоками, сухой травой и листьями. По выходным я больше не собираю сумку и не еду за город. Мы с Полиной ходим в парк, кормим уток у пруда, катаемся на самокате. Алёна иногда листает телефон, вздыхает и говорит:
— Смотри, какие у людей дачи красивые…
Я обычно молчу.
Иногда ночью, когда долго не получается уснуть, я вспоминаю старую веранду. Как раньше под ногами скрипели половицы, пока я их не перестелил. Потом они уже не скрипели. Я сделал всё добротно, по совести.
Просто, как оказалось, не для нас.
И всё же я до сих пор не могу понять: кто в этой ситуации прав — я или тёща?