Она тяжело опёрлась ладонью о столешницу — ноги у неё давно ныли, всё-таки возраст уже перевалил за шестьдесят.
— Подожди минуту.
Валерия Сергеевна вышла из кухни, и через короткое время вернулась, держа в руках толстую пластиковую папку — такие обычно набивают договорами, справками и бумагами на недвижимость. Она снова села, аккуратно расстегнула застёжку и вынула плотный лист с официальной печатью.
— Вот документ о регистрации права собственности, — произнесла она ровно. — Читай сам: собственник — Валерия Сергеевна Воронцова.
Я не сказал ни слова.
— Да, ты привёл дом в порядок, — она закрыла папку и посмотрела на меня уже мягче. — И я тебе за это искренне благодарна. Без всяких оговорок. Но вся эта работа была, по сути, платой за то, что вы пользовались дачей. Три лета жили там бесплатно. Посчитай сам, во сколько обошлась бы аренда такого дома на сезон. Хотя бы шестнадцать-двадцать тысяч гривен за лето. Умножь на три. И добавь к этому коммуналку, налоги, прочие расходы, которые я с вас ни разу не брала.
Я только открыл рот, но она сразу подняла руку, не позволяя мне перебить.
— Ты говоришь о справедливости. Хорошо. А где тогда справедливость по отношению к Денису? Он тоже мой сын. Ему тридцать два года, у него жена, двое детей, и они до сих пор ютятся в съёмной двухкомнатной квартире. Они уже нашли жильё, но без первого взноса банк им кредит не одобрит. Квартира — это не грядки с кабачками на лето, Антон. Это нормальная крыша над головой. Для твоего шурина и для твоих племянников.
Я сидел, уставившись в край клеёнки, где расплылось бледное пятно от картофельного пюре. В ушах стоял гул. Разумом я понимал: с точки зрения закона Валерия Сергеевна права. Абсолютно права. Но внутри всё равно лежала тяжёлая, глухая обида — будто тот самый валун, который я прошлой весной вытаскивал из земли у забора.
— Мы туда столько сил вложили, — произнёс я уже совсем иначе, без прежнего напора, скорее выдохнул. — Это была не просто аренда. Я там жил. Я всё делал для семьи, а не для какого-то постороннего человека. Я не соглашался на то, что через три года дом продадут, а меня даже не спросят.
— Антон, — Алёна наконец подняла глаза, и я увидел, что они у неё покраснели. — Ты ведь сам понимаешь: мама не обязана была спрашивать нашего разрешения. Это её дом. Мы там были гостями.
— Гостями, — я коротко, зло усмехнулся. — Три года гостили, значит? Ты вспомни, Алён, прошлый август. Когда град пошёл, мы в три ночи подскочили и носились по участку, закрывали ставни, чтобы окна не выбило. Гости так себя не ведут. Так делают хозяева.
Кухня снова провалилась в тишину. Валерия Сергеевна глубоко вздохнула и стала складывать документы обратно в папку — неторопливо, ровно, с такой аккуратностью, словно этим движением окончательно подводила черту.
— Я понимаю, что тебе больно, — сказала она, не отводя взгляда. — Но решение уже принято. Дача будет продана. Деньги я отдам Денису на первый взнос. Если хочешь, мы можем спокойно сесть и посчитать материалы, которые ты покупал. У тебя сохранились чеки?
Чеки. Да чтоб они провалились, эти чеки. Доски я брал у мужика с пилорамы по объявлению, платил наличными. Шифер купил с рук, когда в посёлке кто-то разбирал старый сарай. Какие там чеки?
— Нет у меня чеков, — я медленно покачал головой. — Вы же прекрасно знаете, как всё покупалось.
— Знаю, — кивнула она. — Поэтому предлагаю так: когда дом продадут, я передам тебе двадцать тысяч гривен. Без чеков, без расписок. Просто как благодарность за твою работу.
Двадцать тысяч гривен. Я мысленно прикинул свои расходы и сразу понял: у меня получалось в несколько раз больше.
Я посмотрел на Валерию Сергеевну — на её спокойное лицо, на папку с документами, на герань, стоявшую на подоконнике. И вдруг ясно осознал: она не злодейка. Она не пытается меня растоптать или обмануть. Она просто видит всё иначе.
Для неё этот дом — её собственность. А я — человек, который хорошо помог с ремонтом, но так и остался гостем. Временным жильцом, которому повезло пожить у родственников почти бесплатно.
И формально она права. По документам — безупречно права. Но по-человечески…
— Я не возьму у вас денег, — сказал я и поднялся из-за стола. — Спасибо за ужин.
Алёна дёрнулась следом, будто хотела остановить меня, но я уже вышел в прихожую, быстро натянул ботинки и шагнул на лестничную площадку. Дверь за моей спиной закрылась тихо.
Я спустился во двор, сел в свою старую иномарку, доставшуюся мне от отца и требовавшую ремонта едва ли не каждые полгода, положил руки на руль и какое-то время просто сидел неподвижно.