Скорее наоборот: решил, что Валерия Сергеевна хочет поговорить о помощи с ремонтом в своей квартире. У неё в старой хрущёвке на кухне плитка давно пошла паутиной, и я уже не раз говорил Алёне, что рано или поздно её всё равно придётся сбивать и класть заново.
К шести мы были у неё. Полину оставили у моей мамы: по интонации Валерии Сергеевны было понятно, что разговор намечается не детский. Она встретила нас как обычно — в фартуке, с чуть усталым лицом, но стол уже был накрыт. На плите томилась картошка с мясом, в миске стояли маринованные огурцы, рядом лежал ещё тёплый пирог с капустой. Мы устроились на её тесной кухоньке, где весь подоконник занимали горшки с геранью, а старенький холодильник гудел так настойчиво, что время от времени приходилось говорить громче.
И вдруг, почти без вступления, она сказала:
— Я надумала продать дачу.
Ложка у меня зависла в воздухе, так и не дойдя до рта. Я машинально повернулся к Алёне. Она тоже будто не сразу поняла смысл сказанного: брови у неё поползли вверх, а вилка медленно легла на край тарелки.
— Мам, в смысле — продать? — негромко спросила она. — Почему?
— Почему — правильный вопрос, — Валерия Сергеевна сжала губы так, как всегда делала перед неприятным разговором. — Денису нужны деньги на ипотеку. Они с Натальей нашли хороший вариант — трёхкомнатную квартиру в новом доме. Но первый взнос — пятнадцать процентов, а своей суммы им не хватает. Риэлтор сказал, что дачу сейчас можно выставить примерно за один миллион сто двадцать тысяч гривен. Продадим — Денису хватит на взнос, и мне кое-что останется про запас.
Я осторожно опустил ложку на тарелку, стараясь не стукнуть ею слишком резко.
— Валерия Сергеевна, — начал я как можно ровнее. — Мы же там три года каждое лето живём. Мы там всё привели в порядок.
— Я помню, — кивнула она. — И очень вам за это благодарна.
— Нет, вы меня не услышали, — я положил ладони на стол и наклонился вперёд. — Мы не просто пользовались домом. Мы в него столько вложили, что он уже как минимум наполовину стал нашим.
Она подняла на меня глаза поверх очков и посмотрела с искренним недоумением:
— Что значит — наполовину вашим?
— То и значит. Я перестилал веранду, менял пол, латал крышу, ставил забор ровно, чинил калитку, проводил воду. За сараем я землю раскопал — там теперь грядки с кабачками, которые вы, между прочим, сами ели.
— Антон, я всё это ценю, — произнесла она спокойно, но в голосе уже появилась жёсткость. — Только дача оформлена на меня. Документы на моё имя. Вы жили там, отдыхали, сажали что хотели, а я с вас ни одной гривны аренды не взяла.
— Мы не квартиранты, — голос у меня сорвался выше, и Алёна заметно вздрогнула. — Мы семья. Я не выставлял вам счёт за работу, потому что думал: это наше общее.
— Ты думал, — отдельно подчеркнула она. — Но меня ты не спрашивал, когда решил менять полы. Я тебя об этом не просила.
На кухне стало тихо. Даже холодильник будто гудел громче обычного. Алёна сидела, опустив глаза в тарелку. Она никогда не умела в таких ситуациях становиться между мной и своей матерью: закрывалась, молчала, а потом уже дома мы ругались из-за всего, что не было сказано вслух.
— Ладно, — выдохнул я, заставляя себя не сорваться окончательно. — Допустим, с документами всё понятно. Но наш труд вы вообще во что оцениваете? Давайте посчитаем. Один пол на веранде — только доски сейчас сколько стоят? А саморезы, лаги, пропитка? Плюс работа.
Я не плотник, я электрик, но сделал же. Крыша — вообще отдельная песня: шифер, конёк, специальные гвозди, герметик. И всё это на высоте, между прочим. Наняли бы людей — отдали бы не меньше сорока тысяч гривен. Забор — ещё тысяч двадцать. А грядки за сараем? Если бы вы знали, что я оттуда вытаскивал, вы бы сами за голову взялись. Я там чуть не поседел.
Валерия Сергеевна слушала молча, ни разу меня не перебив. Потом медленно сняла очки, сложила дужки одну к другой и положила их на клеёнчатую скатерть.
— Антон, — сказала она тише прежнего. — Ты взрослый человек. Ты правда не видишь разницы между «вложил силы» и «получил право собственности»?
— Да при чём здесь право собственности? — я почти выкрикнул. — Я не про ваши бумаги говорю, а про справедливость. Если дом продаётся, значит, нам должна быть какая-то доля. Или хотя бы компенсация за материалы и работу. Вот это было бы по-честному.
— По-честному? — переспросила она и начала подниматься из-за стола.